Театр возвышался над нами справа и слева и длился до горизонта.

– Всё, что нам нужно, – сказал Олег, – это пробежать через театр. За ним – нормальный мир, с нормальными людьми, булочками и овцами.

– Я не ем булочки, – автоматически заметил я.

– Тогда оставайся. А я пойду.

Олег отчего-то воспринял мои слова как возражение.

– Нет-нет, – поспешил уверить я его. – Я тоже иду. Конечно, я тут не останусь. Хотя овец и людей я, в общем, тоже не ем.

– Тогда товсь. – Сказал Олег и приготовил мешок с порошком и соплестрелялку.

– Есть товсь, – сказал я. – Готов.

– Повторяю последний раз. Бежать не останавливаясь. Ни на миг. Если вдруг остановился хоть на секунду – кидай под ноги щепоть порошка. Если под тобой что-то зашевелилось – сыпь туда нахер весь мешок и дёру. Только вперед. В самом театре это главное. Бежать – раз, и порошок – два. Потом будут ворота. Там понадобится соплестрелялка. Только по людям. Против остальных бессмысленно. Копии она превращает в высушенные мумии, а от нормального, даже если он непонятно откуда там возьмётся, из-за сопли на рукаве не убудет. Не перепутай. В театре – порошок, в воротах – соплестрелялка.

Я кивнул.

– И ещё. – Олег был мрачен, как мент, ударивший задержанного, который потом оказался генералом ГБ. – Если что не так, если тебе только покажется, что что-то не так, немеленно разворачивайся и беги назад. Лучше человек, обладающий опытом, которым он может поделиться с другими, чем труп или пленник театра. Вот… Теперь ты готов. Всё понял?

– Почти… Олег, а ты второй раз бежишь?

Олег сжал губы и пошел, было, к краю театра, давая тем самым понять, что ответа не будет, но потом, похоже, передумал.

– Восьмой.

– И всё бестолку?

– Нет. Теперь у нас есть соплестрелялки. Я понял про них на четвертый раз. А про порошок поняла девка, которая бегала пятнадцать раз. На пятнадцатый её сожрал живой театр. Теперь мы можем добегать до ворот. Теперь мы можем даже преодолеть ворота.

Я поёжился.

– А «сожрал живой театр» – это как? И что «не то» я могу увидеть под ногами?

– Я тебе достаточно рассказал. Пора рвать.

– А мне надо за чем-то наблюдать, что-то примечать? Вдруг я тоже про что-то пойму?

Олег отрицательно покачал головой:

– Нет, тебе надо только бежать что есть силы и держать руку в мешке с порошком. Станешь глазеть – и тебе пиздец.

– Но ведь другие замечали… – Попытался протестовать я.

– Да, замечали. И ты можешь заметить, но только случайно. Тут обстановка, не располагающая к наблюдениям, понял?

Я снова кивнул.

– На старт…

Мы стали у края театра, запустив правые руки в мешки с порошком…

– Внимание… Марш!

И мы рванули.

Бежать по театру было невероятно трудно. Он весь состоял из то ли чугунной, то ли дубовой резьбы, запечатлевшей тысячи и тысячи сюжетов из человеческой и нечеловеческой жизни. Фигурки существ, из которых только малая часть были людьми или чем-то знакомым человеку хотя бы по сказкам, выполненные с тщанием, достойным микроминиатриста, но при этом иногда в два и больше человеческих роста (хотя были и совсем крошки), застыли, изображая тысячи и тысячи сцен. Они были всюду – на потолке, вдоль стен, но главное и страшное – на полу. Для бегущих вся эта красота была в первую очередь препятствием, тысячами препятствий. И даже самые нежные головки и ручки, даже самые тонкие конструкции не ломались под нашими ногами. Ноги же в свою очередь исправно собирали с застывшего напольного театра урожай ушибов, ссадин и даже, вероятно, трещин в кости. Олег унесся далеко вперед, я бежал один. Подо мной проносились чаепития и постельные сцены, мои подошвы соскальзывали с кудрявых головок амуров и покатых боков диплодоков и бронтозавров, я успевал в послений момент не наступить на какие-то шпили неведомых строений или шипы неведомых тварей, но пока весь театр умещался под ногами. Самое трудное было впереди – жанровые сценки, немые сцены и батальные группы в полный рост и выше. Их надо обегать, не снижая скорости. И упаси меня Господь вбежать под руки стоящих «ручейком» девушек и юношей или между двумя рядами солдат с шпицрутенами: этот тунель может иметь вход, но не иметь выхода, а это почти неизбежная остановка. И даже если получится, не тормозя, развернуться и побежать назад, разворот собьёт дыхание, а это шаг к смерти. К страшной смерти.

Ещё минута, и я петляю среди ростовых фигур. Я отклонился чуть влево: там не было ни людей, ни каких-то похожих на земные растений или животных. В нашей флоре и фауне все так любят переплетаться, браться за руки, стоять строем, соединяться по-всякому, что я в любой момент могу встретить стену. Слева возвышались непонятные… не знаю, что или кто они были, но они все стояли по одному. Я побежал между ними. Вереди я увидел Олега. Он избрал этот же путь, что обнадеживало. Я подкорректировал вектор своего бега, чтобы, если я ускорюсь и Олег замедлится, мы оказались рядом.

И вдруг он упал.

Я не остановился. Потому что останавливаться нельзя. Олег ничего не говорил мне о том, что делать, если упадешь. Или до сих пор никто не падал? Этого не может быть! Столько забегов по такой поверхности – падения должны были быть регулярными! Или… или ничего сделать просто нельзя?
Бегом к нему! Преодолевая сопротивление воздуха, как вязкость сна, я приближался к Олегу, заранее выхватив правой рукой горсть порошка, который в моём кулаке от пота и давления превратился в тесто, а в левую взяв соплестрелялку. Да, он говорил, что от соплей есть толк только у ворот, но – чем черт не шутит!
Под Олегом что-то шевелилось, показалось что-то красное, какой-то свет… Я ещё издалека кинул слипшуюся порошковую плюху и начал поливать перед собой соплями. Олег исчез. Провалился. Был съеден зашевелившимся театром. На месте, где он только что барахтался, не было никаких фигурок, только волны, похожие на великаньи ребра, обтянутые великаньим мясом и великаньей же кожей.

Внезапно я понял, что остановился. Я стоял и смотрел на место, только что поглотившее моего наставника. И у меня под ногами, а также вокруг меня что-то начало шевелиться. Вернее, зашевелилось всё. Фигуры неведомых существ мгновенно оплыли и слились с полом, а сам пол подо мной захол ходуном. Я отпрыгнул назад и увидел, что пол в том месте, где я только что стоял, стал похож на бок грудной клетки гиганта и постепенно из бронзовато-черного становился мясным. Швырнув в мясой участок горсть порошка, я снова отпрыгнул. Пол под порошком замер и почернел, но там, где я только что стоял, вновь стал приобретать мясной оттенок и «ребриться». Я не стал отпрыгивать вновь. Просто высыпал остатки порошка прямо себе под ноги (зашевелившийся подо мной пол замер) и стал смотреть на преображавшийся в двух шагах от меня театр. Пол сотрясали спазмы. Когда его цвет стал совершенно мясным, пол разверзся. Это не было похоже ни на рот, ни на влагалище, ни на анус, ни на одно другое отверстие человеческого тела. Просто огромная дыра в мясе. В полу. Из неё бил свет. Я мысленно перекрестился, подумав, перекрестился рукой, и, сделав пару шагов вперед, заглянул в дыру.
В дыре был битком забитый зрительный зал, была ярко освещенная сцена, были актеры на сцене. Обычные человеческие актеры, в костюмах и гриме. Они стояли, будто бы только что прервав игру и время от времени тайком поглядывали наверх, в дыру. Один актёр, увидев меня, начал подмигивать, подавать мне знаки и кивать на место на сцене. И всё это под толщей жуткого колышащегося дышащего мяса. Я пульнул в дыру из соплестрелялки, развернулся и рванул назад.

В комнатах ждала Гаринга.

– Один? – Спросила она. – А Олег?

Я покачал головой.

– Блин. Жалко. Это ведь он про сопли придумал.

– Знаю. – Сказал я. – Только не придумал, а заметил. Я, кстати, тоже кое-что заметил. Если театр полить соплями, он пожирает медленнее. И, в общем, это даже не главное…

– Я всё равно ничего в этом не понимаю, – отмахнулась Гаринга. – У нас сегодня овцы онуотились.

– Овцы что сделали? – не понял я.

– Ты же говорил, что понимаешь русский.

– Онуотились – это не по-русски…

На самом деле мы с Гарингой давно поняли, что попали в комнаты из каких-то разных Россий. Настолько разных, что даже моих шуток насчет «Другой России» она не понимала. Собственно, русский язык у нас тоже был разный. Не совсем разный, но достаточно для того, чтобы мы могли ежедневно затевать споры на тему – кто из нас более русский, чей русский язык правильнее и т.п.

Я тяжело опустился на пол.

– Опиши, что случилось с овцами.

– Смешно описывать русскому человеку, что такое онуотились. Даже не знаю, как это сделать. Ну, они стали нуотые, вот и всё.

Я махнул рукой.

– Ладно, сам посмотрю.

Гаринга взяла мою соплестрелку и пошла к соплесобирателю, чтобы её наполнить. Я заранее знал, что у неё ничего не получится. Хотя соплестрелялки использовались уже не один месяц, Гаринга так и не научилась подавлять рвотные позывы и не могла подойти к соплесобирателю ближе, чем на семь-восемь шагов. После её переламывало пополам и бегуны жалели, что рвота в беге по театру совершенно бесполезна. По крайней мере, никто пока не заметил, как её можно было бы использовать.

– И что вам, бегунам, не сидится тут? – Брюзжала Гаринга, когда мы пошли через череду одинаковых комнат к овцам. – Что вы забыли там, в том мире-то? И кто вообще вам сказал, что за воротами – тот самый мир? Никто ведь не возвращался сюда. Ни один. А вы? Я ещё понимаю, был бы ты женатым, детным, а то ведь что тебя там ждёт? Ради чего жизнью рискуешь?

Я слушал её вполуха и думал, ради чего я в самом деле рискую жизнью. Уж точно не ради работы. Работы хватало и здесь. Правда, журналисты тут не были нужны совсем, но надо было ухаживать за овцами, следить за копиями, мастерить разные простые устройства… Я рисковал жизнью не ради журналистики, а ради того общества, которому нужны журналисты. Ради спокойной жизни.

– Ради спокойной жизни, – сказал я вслух.

– И чем же тебе здесь-то жизнь не спокойная? Если, конечно, не бегать? Копии приходят только после бега. А так – живи себе, ухаживай за овцами…

– Послушай, я не хочу жить здесь. Я не хочу жить здесь, потому что кто-то решил за меня, что я должен жить здесь. Я не хочу ухаживать за овцами… по той же причине.
Гаринга усмехнулась.

– Ото ж ты в том мире жил, потому что сам его выбрал.

– Там я мог выбрать страну, город, – возразил я.

– А тут ты можешь выбирать комнату. Тут ты можешь даже вообще ничего не делать. Тут ведь не бывает голода, ты же знаешь.

– Знаешь, Гаринга, по-моему, выбор комнаты не может заменить собой выбор города.

– Та ой ли? Часто ты видел тот свой выбранный город? Всё равно сидел в комнате и строчил на компьютере. А тут есть театр…

– …который ест людей. – Добавил я от себя. – Кстати, Аристарх с овцами? Хочу ему кое-что рассказать.

– С овцами, где ж ему быть… А вот он.

Мы как раз вошли в комнату, в которой начиналась отара. Она занимала не менее двух десятков комнат одновременно и пасти её было очень непросто. Овцы разбредались, и пастухи должны были находиться в комнатах, которые окружали комнаты, в которых была отара. Не все комнаты соединялись между собой, кроме того, двери норовили появляться и исчезать, поэтому пастухи овец были настоящими мастерами ориентирования. Аристарх однако, как главный пастух, был избавлен от этой суеты и всегда был среди баранов, ведущих отару.
Увидев последних, я поразился тому, что в русском языке Гаринги было специальное слово для того, что с ними случилось. У меня, чтобы описать подробно постигшее отару изменение, ушло бы минут десять. Если же говорить коротко, овцы свсем перестали походить на овец, однако что-то в них такое соталось, по чему наблюдатель безошибочно мог определить – перед ним овцы.

– Привет.

Аристарх протянул мне грубую мозолистую руку.

– Здравствуй.

Я приветствовал его рукопожатием.

Гаринга прыснула.

– Никак не могу привыкнуть к этим вашим интимным касаниям. У вас от этого встаёт? Неужели нет?

– Уйди, Гаринга. – Аристарх кивнул ей на дверь. – Олег?

– Театр. – Ответил я.

Аристарх снял бесполезную в комнатах шапку.

– Кстати, Аристарх. – А почему все считают, что быть съеденным театром – так ужасно?

– Ого, – Аристарх присвистнул, – Ты от бега не повредился? Ты же наверняка видел то мясо, которое съело Олега…

– Да, я видел, конечно, но я видел и кое что ещё…

И я рассказал Аристарху про сопли, а главное – про зал, сцену и приглашающих к игре актеров на ней.

– Занятно.

Аристарх сел прямо на пол и овцы пушистыми волнами потекли справа и слева от него. Я сел рядом.

– Занятно. И ты уверен, что там, под мясом театра, ты остался бы жив?

– Не знаю, Аристарх, но это всё равно выглядит не так ужасно, как мясо. Даже не так ужасно как весь верхний театр. Там, может, и театр, но настоящий, понимаешь?

Аристарх пососал палец, поскрёб висок и вдруг шумно освободил кишечник от газов.

– Поразительно! Представляешь? Не жру уже месяц, а пердение не прекращается. Не нравится мне здесь… А там, как ты думаешь, тебе пришлось бы сходу включиться в спектакль? И в какой роли? И как долго бы он длился? И были ли бы в репертуаре другие спектакли? Здесь-то мы хотя бы можем выбирать направление движения, можем пасти овец, можем любоваться театром, можем даже бежать… Ты уверен, что там ты сможешь сойти со сцены? Уверен, в конце концов, что тебе вообще не привиделся этот зал?

Я не знал, конечно. Но я знал, что можно сделать теперь.

– Аристарх, – сказал я, – Побежим завтра вдвоём? Побежим и провалимся вместе. Вдвоём разберемся там, что и как. Ну?

Я ждал ответа.

– Да. – Сказал Аристарх.

– Нет. – Сказал Господин Директор Театра.

Мы как-то вдруг оба поняли, что это сказал именно он. На стенах комнат появились репродукторы, хотя никогда на них ничего не удавалось повесить, даже завалявшуюся в кармане вырезку из газеты, и из них раздалось громко:

– Нет. Вы никуда не побежите завтра. Говорила вам умная женщина, что бежать глупо, но вы не послушались. Теперь всё. Правила изменились. Ваш дурацкий порошок и ваши омерзительные сопли больше не действуют на пол театра. И ещё. Внимание… – Господин Директор Театра замолчал и мы услышали нарастающий гул… – НОСОРОГИ! Встречайте!
В тот же миг я увидел, как в одной проходной комнате от нас несколько овец вдруг взлетели на воздух, разбрызгивая по стенам алую кровь. Отара остановилась. В неё упёрлось стадо маленьких, но энергичных и злых носорогов. Ими предводительствовали двое носорогов больших, на каждом из которых гордо восседал… Олег.
Два Олега верхом на монстрах сминали нашу единственную защиту – овец – и вот-вот должны были затоптать нас с Аристархом.

– Вот тебе и театр! – Проорал Аристарх мне в самое ухо. – Сопли! Быстро!

– У меня нет! Я не заправился! – Проорал я в ответ.

– Блядь!

Аристарх подставил ладонь под свой немаленький нос и мощно высморкался прямо в неё и, распихивая овец, кинулся к двум Олегам. Чудом увернувшись от убийственных рогов и копыт, он мазнул соплями одного из Олегов по сапогу, а во второго швырнул шапку, предварительно помяв её вымазанными соплями руками. Первый Олег немедленно превратился в высохшую мумию и упал под копыта своего носорога. Второй будто встрепенулся, посмотрел на Аристарха и как-то неправдоподобно громко сказал:

– Еврей! Делай своё дело – паси скот!

После чего развернул своего монстра и погнал стадо миниатюрных носорожиков прочь.
Овцы, которые только что орали подобно миллиону иерихонских труб, вдруг замолчали.

– Олег еврей? – Удивленно спросил я у Аристарха. – Или это он к тебе обращался?

– О Господи! – Заорал Аристарх. – Даже в такие моменты их интересует еврейский вопрос! Побежали!
И мы рванули. Я рванул за ним, потому что понял – раз правила изменились, готовиться нет смысла: мы всё равно не выдержим до того времени, когда всё станет ясно, мы всё равно будем бегать, чтобы хотя бы прояснить новые правила. А потом Господин Директор снова их поменяет. Поэтому лучше просто бежать. И мы побежали. Через тысячу сто одинаковых комнат с одинаковыми серыми стенами и репродукторами на них, через зеленую границу театра, по театру – по скользким головам и головкам пионеров и купидонов, по ушам микроскопических мегатериев, мимо застывших с выразительными лицами болванщиков и мартовских зайцев, мимо гигантских эхинококков, листающих книги по теории простых систем, мимо героев-любовников и героинь-изменниц, мимо богов и демонов… Аристарх споткнулся, упал, и, похоже, насмерть убился, раскроив себе голову о крыло ангела, раньше чем его поглотил театр. Мясо, чвякнув, сомкнулось там, где только что дергалось его тело. А я бежал. Мимо лиловых негров, подающих пальто Савве Грудцыну, мимо сатира, проткнувшего членом старомодный телефонный аппарат с диском, мимо Юрия Гагарина, выглядящего святым непорочным агнцем даже в этой вакханалии таящей хищное мясо бронзы, мимо солдат с шпицрутенами (из их строя, оказалось, есть выход), мимо улыбающегося во сне президента… ВОРОТА!
И возле ворот не менее десяти копий. И у меня нет соплей. И я вырываю из-за пояса нож и на бегу режу себе левую ладонь. Если действуют сопли – почему нельзя попробовать кровью, в конце концов! И копии расступаются в ужасе, и рассыпаются прахом… и на воротах висят два огромных замка.

Я остановился тогда. Просто не мог не остановиться. Не бежать же было в ворота лбом. Перевязал себя, долго возился с замками. У меня было время, я ведь не чувствовал голода. Открыл в конце концов. Не мог не открыть. Должен был открыть потому что. Увидел сперва такой яркий свет, что зажмурился. А потом… а что потом… всё как обычно потом, жизнь как жизнь. Ничего. Нормально.