– …и сущим во гробех живот даровав!

Стёпа и Серёга подпели тропарь и двинулись к выходу. Восклицания «Христос воскресе! — Воистину воскресе!» летели им уже в спину. Выходя на улицу, Стёпа, крявляясь, козырнул дежурившим у церковной ограды казачатам в синей форме и при шашках. Те очень серьёзно ответили тем же. Серёга едва сдержал приступ смеха. Но когда отошли от церкви на несколько шагов, оглянулся и заржал уже в голос.

– Да что ты, ей Богу. — Стёпа склонил голову набок и приподнял левую бровь. — Ну, козырнул пацанам, что такого?

– А? Да не, я не про то уже ржу. — Серёга отсмеялся, но говорил с трудом — рот то и дело растягивало в улыбку.

– А чего?

– Да так. Шутка в голову идиотская пришла.

– Ну делись давай!

– Да она в самом деле глупая. Музыкой, так сказать, навеяло. Знаешь, бывает такое — придёт в голову какая-нибудь чушь — и ржёшь. При этом понимаешь, что глупость, пошлость даже, а всё равно смешно.

Серёга почесал голову, развёл руками, пожимая одновременно плечами и вдруг опять заржал.

Стёпу начало заражать смехом — он уже тоже глупо улыбался, но сдерживал себя: ему казалось странным смеяться, не понимая причины смеха.

– Да что тебя рассмешило-то, гад такой, а?!

– Ну ладно. Ты это… тропарь вот… слова помнишь?.. спой.

Стёпа прихмурился и резко кивнул.

– Щас, – сказал он, – всё брошу и буду тебе петь.

– Тьфу, зануда. Ладно. Я сам щас. Ну, не спою, слова скажу… Вот. Помнишь же, как там: «Христос воскресе из мертвых, траляля… И — вот это важно — сущим во гробех живот даровав»?

– Ну?

– Вот, про живот тем, кто во гробех: вампиры просыпаются и обнаруживают, что беременны.

– Тю. — Стёпа скривился. — Херня какая-то.

– Ну. Я так и говорил. Хотя вообще, конечно, авраамическое чаяние загробной жизни неизменно подвигает ко всяким дурацким шуткам. Они так трогательно хотят жить после смерти, что иногда это даже красиво, но чаще жесть-жесть.

Смеяться уже не хотелось. Начались, как говорила их общая знакомая Рита, «мозги». «Ой, ребята, у вас опять мозги!» «Мозги» – это не обязательно что-то умное или требующее реальной интеллектуальной работы. Иногда просто какие-то логические цепочки, потоки ассоциаций. В общем, «мозги».

Стёпа молчал секунд тридцать. Тёрки о Боге, церкви, религиях и загробной жизни — дело такое, что, чтобы сказать что-то новое, — не для мировой гуманитарной и богословской мысли даже, а хотя бы для своих — надо подготовиться. Ничего однако не придумав, Стёпа решил перебросить инициативу Серёге:

– С авраамическими ты не соврал? Что там у евреев, например, с загробной жизнью? Я вот не знаю. С другой стороны, и буддисты хотят после смерти отправиться в Сукхавати, разве не так?

– Ну, не так. То есть, про евреев я в самом деле не знаю. По-моему, они на этом вопросе не заморачиваются. Хотя, как известно, тень Самуила являлась царю Саулу.

– Это откуда известно?

– Здрасьте. Из «Трёх мушкетёров».

– А! Ну да! «Тень Самуила являлась Саулу, и это догмат веры, в котором я не считаю возможным сомневаться». Конечно. А что насчёт Сукхавати?

– Сукхавати — говно.

– Очень по-дзэнски, котирую. А серьёзно?

– Серьёзно — в Сукхавати, в так называемую Чистую Землю, она же Западный рай, хотят амидаисты, которые ровно настолько же буддисты, насколько кришнаиты — последователи ведической религии. Поздний буддизм, исключая, пожалуй, радикальный дзэн, превратился в полнейшую религиозно-мистическую чушь. Будда говорил совсем о другом…

– Серый котейка в ботинок ссал…

– Чего?

– Да так. Цитата: «Кастанеда об этом ничего не писал — серый котейка в ботинок ссал». Откуда ты знаешь что говорил Будда? Сохранились диктофонные записи его студентов?

– Не язви. У меня просто есть моя собственная интерпретация раннего буддистского дискурса, моё ощущение Будды, если хочешь. В конце концов, едва ли не единственное полезное, чему учит нас амидаизм, – ежедневно упражняться в памяти о Будде, в размышлениях о нём. Они, правда, рекомендуют ограничиться упоминаниями Амитаюса, владыки Чистой Земли, но мне кажется более продуктивным вместо этого буддистского кришнаизма размышлять о самом Гаутаме и о природе Будды вообще, так что, серый котейка и в самом деле ссал в ботинок, то есть, я имею право говорить о желаниях Будды.

– Хуяссе. О желаниях Будды. О желаниях того, кто учил избавиться от желаний, фактически.

– А почему нет? Избавиться от желаний — тоже желание. Но не отвлекай меня. Я хочу сказать, что я понял, чего хотел Будда Гаутама, первый Будда. Он хотел умереть. Понимаешь. Подумай. Просто умереть.

– Э-э… Думаешь? А что ему могло помешать-то? Верёвку на шею — и кирдык. Или…

– Ну, давай-давай!

– Э-э… Сансара? Круг перерождений?

(закивал)

– Бля! То есть, в мире, где никто не сомневается в том, что живёт стотысячную жизнь и после смерти опять будет жить, чувак захотел просто умереть? Стать ничем?

– Ну да. Традиция более или менее отчётливо утверждала, что в жизнь нас возвращают привязанности. Хочешь всё время, скажем, мяса. Или ебаться. Вернёшься после смерти в тело кота — будешь жрать мясо и ебаться. Ну и тэ пэ: «Туп, как дерево, – родишься баобабом», любишь цитаты и штампы — редактором ежедневной газеты. И он решил избавиться от привязанностей, чтобы не возвращаться. Стать ничем. Умереть.

– Так. А зачем тогда «правильная речь» и тому подобное?

– Потому что жизнь — страдание.

– Не понял. Какое-то «у верблюда два горба, потому что жизнь борьба» получается. Ну, страдание — а правильная речь зачем?

– Потому что смерть — избавление от страдания. Но умирать, мучаясь, как и жить, мучаясь, что одно и то же, не хочется. Неправильная, то есть эмоциональная, злая, невзвешенная речь умножает страдания — и того, кто говорит, и того, кто слушает, а главное — тех, кто принимает её как руководство к действию. Будда хочет умереть навсегда, потому что жизнь — страдание, но пока он жив, он хочет страдания минимизировать.

Отбивка пейзажно-портретной хуйнёй. Герои идут молча, сморкаются и засматриваются на звёзды.

– Занятно. Слушай. А ведь выходит, что ты не первый это понял.

– Наверняка. Я даже думаю, что все, кто хоть сколько-нибудь серьёзно интересуются темой, давно в курсе.

– Ну да. Наверное. Я просто конкретное вспомнил. Вот смотри. Дзэнское пожелание: «Встретишь Будду — убей Будду». Это же никакая не рекомендация не зазнаваться и не решать, кто есть Будда, а кто нет и кто есть кто вообще. Это тупо предложение помочь Будде осуществить единственное желание. Он хочет умереть — сделай доброе дело — убей его.

– Ну да. Избавь заодно мир от нытика, для которого жизнь — страдание.

– Мочи козлов, в общем.

(ггг)

– Выходит, что дзэнцы — экстремисты. И разжигают всякую неприличную фигню в отношении социальной группы «будды».

(бугога)

– А вообще Будда, конечно, был царевичем. А потом отшельником. Только с таким опытом можно придумать, что единственный способ избавиться от страданий — не быть. А вот амидаизм с его желанием Чистой Земли, где все сидят в лотосах, чья сердцевина устлана бриллиантами, как мне кажется, могли придумать только крестьяне. Что за срань, представь, на коврике из брюлья восседать — это ж какую жопу надо иметь. Только, только те, кто этих бриллиантов в глаза не видел, мог такое придумать. Им, наверное, казалось, что бриллианты — это вроде ярких тряпок.

– Хуй знает. Может, это всё-таки символ. Вообще мне кажется, что с амидаизмом тоже не всё просто. Едва ли продвинутый амидаист верит в загробную жизнь. Чистая земля — это скорее состояние сознания, чем «чаяние жизни будущего века».

(тут читателю нужно навязать небольшую паузу)

– Мда. Насрать, конечно, на роль буддизма в Индии и прочих китаях, но то, что есть некая неатеистическая традиция, которая в нашем, охуевшем от страха смерти мире время от времени напоминает, что смерть — это нормально, а жить после жизни, пожалуй, даже западло — это здорово. Атеизм ведь тоже — заморозка проглицериненных трупов, медицина, чудеса науки. А тут просто всё – живи. А потом умри. И не звони сюда больше, сука.

– Ладно, короче, мне тут поворачивать.

– Ок, давай. В следующий раз к методистам сходим — про шиваитов поговорим. Г-г-г.

Серёга (или Стёпа, надо будет потом посчитать реплики) остался один и пошёл чуть быстрее. Через квартала полтора на перекрёстке его догнал какой-то калмык. Сперва он шёл на расстоянии, потом подошёл ближе.

– Слушай, – сказал калмык, – А давай рядом пойдём? Вдвоём безопаснее.

– Ну давай, чё. Тоже с Пасхи?

– Чё? А… Не. Я не с Пасхи. Я же буддист.

Серёга (или Стёпа, похуй) повеселел.

– Буддист? Данунафиг? Правда?

– Ну да. Я же калмык. Мы буддисты.

– Круто. Слушай, буддист, скажи, а ты умереть хочешь?

Калмык резко остановился, испуганно посмотрел на Стёпуилисерёгу несколько мгновений, а потом неуклюже развернулся и быстро куда-то побежал.

– Вот блять. Хуйня какая. — Стёпа (допустим) с досады сплюнул. — Спугнул Будду.

Он сложил руки рупором и закричал вслед убегающему буддисту: «Ом мани падме хум, чучело!»