В сегодняшнем сне я ехал из Москвы в Ставрополь на маленьком детском автомобильчике на батарейках, купленном в магазине игрушек. Когда меня останавливали милиционеры, требуя документы, я им показывал вот такую картинку –

– натянутую на картонную планшетку на манер модных в советское время портретов Есенина. На картинке был, типа, собственноручный автограф Путина, на ментов это действовало. Потом я остановился у цветочного магазина возле шоссе, спустился по крутой лестнице в подземное помещение, а когда продавщица спросила, чего я хочу, лёг на живот и полез по-пластунски в малюсенькую дверцу, в которую иначе было никак и не пролезть. За дверцей было низенькое помещение, по которому можно было перемещаться только ползком. В нём было много цветов в горшках, в основном – маленьких красных и синих комнатных роз. Я выбрал одну и стал выползать, напевая из Вертинского: “В нашу комнату вы часто заходили, где нас двое, я и пёс Дуглас, и кого-то из двоих любили, только я не знал, кого из нас…” Оказалось, что когда я выползал ногами вперёд из этого почти плоского мира, в основной зал спустился православный батюшка в широкополой шляпе и с помповым ружьём на плече. Он странно на меня смотрел, а продавщица говорила ему, со значением ударяя последнее слово: “Не обращайте внимания, батюшка. Это путешественник”.

Потом я доехал до какой-то невероятно длинной узкой извилистой лестницы, ступени которой были скрошены и сглажены долгими годами её лестничной жизни, но мой пластмассовый автомобильчик всё равно вполне мог развалиться на части при съезде по ней. Я всё равно поехал. Ехал и пел: “Что за ветер в степи молдаванской!..” За мной наблюдала бригада асфальтоукладчиков в шахтёрских касках. Сперва они просто смотрели, потом стали аплодировать, скандируя: “Е-БА-НУ-ТЫЙ!” Потом мы ехали с ними рядом по шоссе. Я – на детском автомобильчике, они – на огромном катке. На катке был укреплен чёрный транспарат с белой надписью гарнитурой “комик-санс”: “ДАЁШЬ ЁПТ”. Мы ехали и хором все вместе пели пели песню: “Я маленькая балерина, всегда нема, всегда нема, и скажет больше пантомима, чем я сама…” Ментам я продолжал предъявлять картинку. И всё было хорошо, пока нам не встретились менты-чечены. Они были в камуфляже, в бурках, с автоматами, к которым были присобачены перевязанные изолентой стопки пулемётных магазинов, и с золотыми зубами. Им не понравилась непонятная звезда рядом с полумесяцем на картинке и они посадили нас всех в огромный лабиринт. Вход в лабиринт был через цирк, где наездники тренировались в вольтижировке. Вокруг лабиринта стояли вышки, на вышках курили американские полицейские с пулемётами MG. У верхнего этажа лабиринта не было крыши, но этажей было много. Там жили декоративные крысы породы дабл-рекс и огромные толпы джунгарских хомячков. Время от времени в самом неожиданном месте открывалась дверь, появлялись чечены и начинали кого-нибудь избиватиь ногами и прикладами. В мясо. Буквально. Иногда с ними были американцы, у них на рукавах были белые повязки с надписью “ДРУЖЬБА НАРОДОЗ” (именно так!). На весь лабиринт постоянно транслировалась песня “В голубой далёкой спаленке…” На словах про карлика, который вылез и остановил часы, было особенно страшно, потому что казалось, что карлик правда вылез и правда остановил, а потому это никогда не кончится. Поэтому я про себя всё время пел про жёлтого ангела, потому что жёлтый ангел – противоположность голубого карлика. Потом проснулся. В колонках, само собой, играл Вертинский… ЁПТ…