Представил себе лобзающиеся звёзды. Потрясающее в астрономических масштабах зрелище. Интересно, когда Гумилёв писал сточки

Я знаю, было там сиянье
Звезды, лобзающей звезду… ,

как он это себе представлял?

Не могло же это быть лишённой иконичности речевой фигурой… Или могло? Тогда – каким образом?

Кстати, перечитывая несколько минут назад (что и подтолкнуло, собственно) гумилёвское CREDO, ощутил почти вещественную ассоциацию: почудилось, будто за строчками Гумилёва находятся (я почти увидел их буквы) строчки вступления к лермонтовскому “Демону”.

Гумилёвское стихотворение могло бы быть результатом некоторой “фольклорной” трансформации лермонтовского шедевра – как если бы текст передавали из уст в уста, теряя в каждых, но сохраняя некую концептуальную ось.

Вполне возможно, что открываю велосипед и Гумилёв – в каких-нибудь письмах или воспоминаниях – сам писал, что это стихотворение родилось под впечатлением от “Демона”, но – я об этом не знаю, а потому приятно ощущаю себя первооткрывателем… Ну, судите сами:

Лермонтов

… И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый…
И много, много… и всего
Припомнить не имел он силы!

Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землёй.
Он сеял зло без наслжденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал
И зло наскучило ему…

Гумилёв

Откуда я пришёл, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моём сверкающем саду.

Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грёз.

Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час больного дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.

Мне все открыто в этом мире –
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.

Я не ищу больного знанья –
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду.

Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.

И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На всё наброшу я свой сон.

Всегда живой, всегда могучий,
Влюблённый в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.

Конец цитаты.

Начнём с того, что некоторые слова прямо повторяются: Улыбкой ласковой привета (Л.)Мерцанье ласковых планет (Г.); И зло наскучило ему (Л.)Когда наскучу лаской роз (Г.). Заметим также, что “ласковая улыбка” относится к комете, которая, как и планеты у Гумилёва, есть небесное тело. Блистание чистого херувима в жилище света с последующим обменом улыбками с кометой перекликается с блистанием лирического героя Гумилёва в сверкающем саду с последующим упоминанием “звезды, лобзающей звезду”. Демон, влюблённый в прекрасную Тамару, и лирический герой Гумилёва, “всегда влюблённый в красоту” и полный “красной чарою огня”, слишком уж похожи друг на друга – за единственным исключением: лермонтовский Демон кажется умнее и мудрее. Впрочем, это субъективное. А объективное – вот: Немой души его пустыню Наполнил благодатный звук (Л.)И вспыхнет радуга созвучий над царством вечной пустоты (Г.); Гостить я буду до денницы И на шелковые ресницы Сны золотые навевать… (Л.)На всё наброшу я свой сон (Г.).

Если гумилёвский герой первого лица действительно имеет общие корни с лермонтовским Демоном или же является попыткой говорить от имени именно этого Демона, то строчка “Всегда живой, всегда могучий…” выглядит по-подростковому максималистской и самонадеянной, учитывая предсказанное пророками и масштабы сил Нулевого.

Впрочем, меня более интересует другое: насколько владела умами антропоморфная образность? Что видел Гумилёв, когда писал о звезде, лобзающей звезду, и что видел Лермонтов, когда писал: “И звезда с звездою говорит”? Средневековые и детские изображения небесных светил с человеческими мордочками хорошо известны, но, честно говоря, трудно представить, чтобы Лермонтов, один из мощнейших реалистов в литературе, думал о том, что звёзды говорят ртами. “Перемигиваются”? Мерцая, знаки подают? Или это лишь внутренняя коммуникация поэта, субъекты которой мимолётно соотнесены со звёздами? Но как он представлял это себе иконически?

Нафига это мне? Не знаю. Интересно.

Что касается Гумилёва, то одно его описание жирафа многого стоит: если жираф подобен цветным парусам корабля, то мне очень хотелось бы выявить используемый тут коэффициент подобия и применить его к иным предметам. Например:

жираф / цветные паруса корабля = примус / x.

Чему здесь будет равняться x?

Могут ли лобзающиеся звёзды быть метафорой двойной звезды? Знали ли тогда астрономы уже о двойных звёздах? Конечно, можно полезть по книжкам и посмотреть, но сейчас лень…

Кстати, а ведь жираф подобен цветным парусам корабля вдали. Это не может не напомнить о животных, издали похожих на мух… К чему это я? К тому, что по мере временнОго, эпохального удаления от момента существования лермонтовских мозгов, этот момент всё более становится подобен парусу в тумане, и скоро мы его примем за муху… Блин! Поэты и прочие криэйторы! Ведите же, наконец, подробные дневники своего духа! Историю образности мышления отчего-то невыносимо жалео терять: глядишь, и она сможет пригодиться врачам, кибернетикам или ещё каким-нибудь антропологам и психиатрам. Не жадничайте, не скрывайте своих ходов и методов словесной игры и не утверждайте в случае явной метафоричности, что именно так и думали/видели/представляли. И не полагайтесь на восприятие инопланетянина (откуда вы знаете, кто будет читать ваш текст?). Т.е. инопланетянин, конечно, имеет право на свою ломаную от точки к точке, но – почему бы и вам не поделиться с ним своими путями?..

Блин… Вот меня понесло… А всего-то и было в начале, что (слово) интерес – как эти гады звёзды себе представляли в момент письма… Блядь! А, может, они их и вовсе никак не представляли?! Может, они чужой стандартный, считающийся в обществе приличным и красивым ход бездумно влепили, а я тут распинаюсь, блин, думаю… Нахуй! Литературоведение окончено. Всем спасибо.