этноклиническое. об охоте

ключевые слова: охота, собаки, таксы, ягд-терьеры, гончие, норные, барсук, лиса, мыши, куры, зайцы, кошки, крысы, норы, подслушанное, диалог, капельница

Лежу в дневном стационаре под капельницей. На других кроватях лежат другие люди, тоже под капельницами, разговаривают.

Один, седоусый мужик, похожий на тех, что орут "Любо!" на всяких "казачьих кругах", вздыхает и говорит:

– Третий год этот курс прохожу, а всё толку никакого. Надо, наверно, барсучьим жиром лечить…

Другой, лет тридцади восьми, болезненно худой, сухой, с добрым грустным лицом, поддакивает:

– Да, барсучий жир — это да… Я на барсука ходил… Барсук — это да… С хорошего барсука у нас можно было трёхлитровую банку жира набрать, а хороший барсук у нас — это тридцать пять килограмм… Обычно — килограмм двадцать семь, а хороший — тридцать пять. Но и обычно можно литра два жира набрать, а барсучий жир — это ж известно…

Третий, похожий на престарелого советского бухгалтера, поинтересовался, не спуская глаз со своей капельницы:

– А барсук — это кто? Вроде козы?

Мужики заусмехались… Худой покачал головой:

– Ну ты скажешь… х… вроде козы… Барсук — это зверь…

– Ну, я просто почему сказал… Вы сказали, что жир, я подумал, что у козы, вот, тоже жир… Им тоже лечат…

– Да ну, — "казак" замахал свободной от капельницы рукой, — У козы там разве жир… От козы только самым свежим можно лечить… Вот, собрали — и сразу лечить. А у барсука — у него жир такой, что можно и через полгода лечить, он долго целебные свойства свои держит… Ну, ты сказал тоже… Что коза — и что барсук… Барсук — это… это барсук…

– Нет, — голос "бухгалтера" резкий, высокий, но в то же время довольно сильный, будто он привык перекрикивать толпу рабочих инструментального завода, объясняя, что аванса не будет, — нет, ну он кто, барсук? Он хищник? Что он ест?

– А он, как человек, ест, — говорит худой, — червяков всяких, корешки…

– Травоядный?

– Да нет… Ну, я же говорю — как человек… Ну, мышей, ягоды, змей… Совсем, как человек, ест.

– А вот ещё, — не унимается "бухгалтер", — говорят: "Спит, как барсук". Это почему? Спать любит?

– Ну, он как медведь, в спячку впадает.

– На зиму?

– Ну, не на лето же… Он для того и жир себе нагуливает… А жир у него — от любых болезней лечит…

– А медвежий жир лечит?

– Вот, про это не знаю. Не буду врать. На медведя не ходил.

– А ты на барсука где ходил? — спрашивает худого "казак", — Ты ж, вроде молодой, а у нас тут барсука давно нету.

– Да не, я не здесь… Я в Сибири ходил… А что — тут барсук тоже был?

– А то не было… Я раз подстрелил, ну себе шкуру снял, мяса отрезал, а остальное мужикам на карьере отдал… А моя ж с работы через карьер шла, приходит, говорит: "Ой, мужики на карьере овечку готовили, угостили… Ой, и вкусная овечка!" Я говорю: "Барсука". Она: "Что — барсука?" Я говорю: "Барсука готовили". Она: "Ой, да не бреши". Ну, я ей части-то показал — её и вытошнило.

– Тю, — худой скорчил недоумение, — А чё вытошнило-то? Это ж барсук! Он же вкусный, да и полезный! Не собака ж какая!

"Казак" помялся.

– Ой, не знаю я… Бабы — они ж только закомое едят. Что знают бишь, то едят, а то их тошнит… А собак-то тоже едят.

– А, ну корейцы, да, — согласился худой. — Корейцы едят.

– Да что ты мне — корейцы, — запальчиво, с придыханием возразил "казак", — У нас, вот, мужик был, пьяница. Ну, жуть как пил. Ну, оно уже и ему самому от этого житья не было. К бабке пошёл, а она ему говорит, что, мол, собак надо есть. Он собак и ел. У нас в колхозе всех собак съел, там ещё дальше хутор был, там всех собак съел. И пока собак ел — не пил. А потом он на Север уехал, не знаю — зáпил-нет…

"Бухгалтер", всё ещё не сводя глаз с капельницы, спросил:

– А зачем собак? Они ж невкусные, наверно. И это, что у них от пьянства? Вещества какие-то?

Зависла тишина. "Казак" явно пытался и не мог найти ответ.

– Нежнее курицы, — глядя в потолок сказал худой. — И собаки пьяных не переносят. Вот, это и передаётся. Потому корейцы и пьют мало. Ты, вот, пьяного корейца видел?

– Знаете, я их вообще, кажется, не видел.

– Ну вот.

– Да не пьяных… Вообще корейцев. Не видел.

– Да не, — заговорил "казак", — корейцы не пьют. Это точно. Собак же едят — вот и не пьют… А я ото скока собак побил — не ел. Так бил. Зачем собаку есть, когда ути свои, куры, на зайца можно ходить…

– А Вы зачем, — продолжил интересоваться "бухгалтер", — собак били? Тоже кому-то от пьянства есть?

– Не-е, — "казак" попытался повернуться к "бухгалтеру", но посмотрел на иголку в своей правой руке и передумал, — Я это, на зайца ходил, с кобелём. Я его на зайца пускаю, он догнал его — и сожрал, гадюка, пока я подойду. И выжирает же, гад, самое вкусное — с грудки. Я раз его на зайца пустил — он его сожрал, два, три, а то пустил его на зайца, зайца подстрелил, да и его дуплетом завалил. Нахуй нужна такая собака.

– Гончак, что ли? — поинтересовался худой.

– А?

– Ну, кобель — гончак?

– А, да, гончак. Длинный такой.

– Ну, гончаки, они всегда жрут. Их отучать бесполезно. Их только на большого зверя стаей пускать, чтоб загнали, а ужрать не могли, а зайца, там, утку они всегда жрут.

– Да, я ж его завалил. Зачем ты такой нужен. Правильно. А то ещё стали куры пропадать. Жена говорит: "Может, лиса завелась". Я думаю, откуда лиса? Но стал караулить. Смотрю, а кобель — мой который, с будки — прямо берёт курицу, душит — и за будкой у себя зарывает. Ну, я его пристрелил тоже, жене говорю: "Вот твоя лиса".

– Ну, это понятно, — зарассуждал "бухгалтер", — Собаки, они ж, как волки, хищники. К ним кур просто не надо, наверно, было пускать. Какой же хищник курицу не съест?

– Э, не, — возразил худой, — собака домашнее должна охранять. Дикое отгонять или охотиться, а домашнюю дичь охранять. Если собака домашнюю дичь душит, такую собаку и правильно застрелить…

Он помолчал.

– Или если дикое не ловит. А про домашнюю дичь она должна понимать, что это своё, и охранять. Потому собаке нельзя и домашнюю дичь давать. У меня, вон, товарищ кобелю косточки, там, от курицы давал, от жареной, а потом удивлялся, что он кур жрать начал. Он же видит, что эти самые косточки ходят — вот и жрёт, не дурак же, собака, всё-таки…

– Подождите, — "бухгалтер" приподнял голову и посмотрел на худого, — а чем же собаку кормить? Она же мясо должна есть, она же хищник.

– Кашей с пшеницы и говядиной, — сказал, как отрезал, худой, — Корову она всё равно не задушит, а кашу — для баланса: витамины, вещества… Собаку, конечно, если не гончак, отучить можно домашнюю дичь жрать. У меня, вон, тоже кобель уток душить стал, так я беру прямо эту утку — и по морде его этой уткой, и часа два так, за ошейник держу, чтобы не убегал, а второй рукой уткой его по морде, пока всю утку не сбил. Так тремя утками по часу-два отхлестал — и, знаешь — как бабка отговорила — прямо по нему эти утки ходят — он на них теперь даже носом не поведёт. Но это только не гончак. Гончака учить бесполезно. Если так не понимает — только стрелять.

– А у меня, — оживился "казак", — кот был, пуховой… так я инкубатор купил, вывел цыпляток, кот к ним так зале-езет, ляжет там у них, они его облепят со всех сторон, в него уткнутся, на него зале-езут… он же тёплый… вот, не трогал цыплят никогда, бережно с ними так, лапами ставит мягко, когтищи уберёт, мурлычет… А то на дворе лежит. И воробьи на него садятся, а он только хвостом от них отмахнётся и не ловит. Я говорю: "Что ж ты, гад, это ж не цыплята, это ж жиды!" А он только хвостом их смахнёт и всё. Я кирпичом по воробью бросил, не попал, правда… А потом помер… Жалко было так: такой кот пуховой… Я потом кошку завёл себе, тоже пуховую. Она крыс душила. И за ночь надушит пять, а то шесть, и приносит на порог складывает. Еле отучил. Нагад мне нужны эти крысы-то на пороге! Она принесёт, я утром увижу и, чтоб она видела, ногами их пинаю и громко говорю так, что плохие крысы, воняют, невкусные, не нравятся мне… Ну, поняла потом, стала в сад складывать.

– А я, — тоже решил расказать о своих охотах худой, — на норы много ходил. У нас собак много было на норы обученных: таксы, яхты, одна даже дворняга у меня была по норам. На лисицу, на барсука тоже. На барсука, конечно, тяжело собаке: он сильный, в норе дома, когтищи, — худой поднял свободную от капельницы руку, вытянув пальцы, — во! длиннее пальцев моих. Вот. И как ножи. У собаки пятак всё время розочкой, так, распущен, на три-четыре части, так, лепестками, если рабочая. У нас так, видишь собаку, что нос распущен, спрашиваешь: "Рабочая? На барсука?" "Рабочая," — говорят. Хули. Барсук как лапой даст. На лису проще. И ведь не заставлять не надо, ничего. Иногда и не знаешь, что там нора — она сама почует — нырь туда! И тащит… Вот… А то был у меня тоже яхт, вот, последний уже. Четыре года, гад, на диване у меня пролежал — в нору не загонишь. Те сами, а этого не загонишь. Я уже пристрелить его хотел: нахуй такая собака нужна… Вот… А на охоту сам уже редко ходил, на норы… Думаю, ладно, что ж, меня тоже, что ли, стрелять такого? Я ж тоже уже на норы редко хожу. Тоже, вот, на диване… А то пошли с товарищем за грибами, собаку тоже с собой взяли, а он вдруг нырь под куст! Мы там и не видели, что нора. Я думаю: "Хуй. Вот ведь бывает. Четыре года на диване и не загнать, а тут и не на охоте, а он сам — нырь". Вот, нырнул под куст — и нету. И тихо. Мы ждали-ждали — нету. Думали уже копать. Вдруг слышу — скулит. И не отсюда, а, вот, тут нора была, а туда метров — отнорок. И вот он из того отнорка тянет. Хвост уже показался, жопа, сам уже вылез, уже голова лисы… И схватил удачно — за всю морду, не пасть в пасть, как обычно получается, а прям почти целиком её вот так сверху во рту держит… И, блядь, застрял! Тянет, скулит, а дальше не может. А товарищ мой сзади подошёл и, дурак, помочь решил — за задние ноги. Я не успел ему сказать, что нельзя: собака ж не знает, кто там её сзади схватил, чует, что сзади опасность, и лису отпускает. Тут лиса может собаку укусить. Отпустила, но лиса убежала просто, в нору опять. Мы потом её долго ждали, а яхт мой в нору больше не пошёл. Ну, я тогда караулить остался, а товарищ сходил домой, как виноватый, принёс лопаты, ружья, откопали мы её и пристрелили. А кобель этот больше так на нору и не пошёл…

– А барсук, — опять заинтересовался "бухгалтер", — если, вы говорите, большой, как овечка, как его такса из норы тянет? Она же, такая, в общем, небольшая собачка?

– Тяжело тянет, — кивнул "худой", — и яхт тяжело. А что делать? Большую ж собаку в нору не пошлёшь: застрянет.

– А барсук почему не застряёт?

– Так, я ж говорю — когтищи! Он лапой два разща гребнёт — и от собаки закопался. Он же норы на раз роет, у него лапа — как экскаватор! У собак же нету таких…

– И что, жир его, барсука, помогает?

– Скажешь! От всего! Вот, совсем от всего!

– А что же вы, — в голосе "бухгалтера" слышалось недоверие, — Тут лечитесь, а не барсуком этим?

– Эх, — вздохнул худой, — куда мне, такому, щас на барсука… Я, вон, лежу, на левый бок повернусь — и будто меня щас кроватью прихлопнет и стеной сверху накроет… Здоровья нету никакого — охотиться…

– Да и нету его, — добавил "казак".

– Кого нету? — спросил ещё один мужик, в течение всего этого разговора молчавший.

– Барсука тута нету, — сазал "казак" и ещё раз вздохнул. — Давно нету.

Минуту помолчали. Жидкость в капельницах иссякала.

– Девчата! Шестая! — закричал, призывая медсестёр, "бухгалтер", первым заметивший, что его капельница закончилась.