Приснилось, будто в культуре и в печати вернулись 90-е – начало 2000-х: множество разнообразнейших изданий тиражом до тысячи или даже до ста экземпляров, людям интересны поэтические эксперименты, интеллигенты ещё не превратились массово в бизнесменов, менеджеров, наёмных работников, блогеров и стартаперов и читают запоем Сорокина, “НЛО” и даже “Октябрь”, ища в них что-то более подлинное, чем реальность; почти ничто не продаётся, но всё печатается, интернета мало, а потому один текст легко можно продать в десяток газет и журналов по всей стране, творческие объединения заседают с важностью правительств в изгнании, а каждый номер какого-нибудь арт-журнала, который на этом номере и помрёт, воспринимается его создателями (да и читателями) одновременно и как “Пощёчина общественному вкусу”, и как “Вехи”, и как “Манифест Коммунистической партии”, и как “энциклопедия русской жизни” с “лучом света в тёмном царстве”. Провокация в культуре, радость по поводу номинально отрицательных отзывов, потому что “что бы ни говорили, лишь бы говорили”, активные поиски нового языка и новых способов диалога, взаимодействия с реципиентом – всё это внове, всё будоражит и радует. Даже Барт, Фуко и Делёз с Гуаттари прочитаны ещё не всеми (или даже ещё толком не изданы, не считая обрывков в университетских сборниках), понимание некоторых структур языка и сознания, сегодня уже разжёванных в кашку для менеджеров по рекламе, ещё преимущество немногих, касты. Чтобы взбудоражить общество, достаточно в него плюнуть, а чтобы взбудоражить себя и соратников (которые тогда ещё соратники, а не воспоминания), и вовсе ничего не надо: так прёт. Филологические, а тем более читательские массы ещё темны, как учительницы начальных классов, почитают Ницше чем-то новым и путают модерн с постмодерном. И ты среди всего этого шпаришь, как летающий атомный ледокол “Ленин”…

Когда проснулся и понял, что проснулся, испытал смешанные чувства.