|
|
Что такое счастье — это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю…
Аркадий Гайдар «Чук и Гек»
Захар Прилепин — это такой писатель, у которого волосы растут на груди, а не на голове. Настоящий мужчина. Два года назад он взорвал чарты, прописавшись в шорт-листах литературных премий. Год назад стал «тиражным». Полгода назад встречался с Путиным. А только что вышедший роман «Грех» уже слывет книгой года.
— Захар, мне сказали, что Захар Прилепин — это псевдоним. Так?
— Евгений меня зовут по паспорту. Евгений Николаевич Прилепин.
— А почему Захар?
— Юношеское погоняло. Школьное, дворовое… А потом, когда я начал писать тексты, мне показалось, что в имени Захар есть некое рычащее звучание, такое, сермяжное. Конечно, в этом есть какое-то дурашливое кокетство, но мне показалось, что это больше подходит к текстам, которые я пишу, чем эстетское баратынское имя Евгений.
О себе
— Герой вашей последней книги «Грех» живет очень разнообразной насыщенной жизнью. Он и вышибалой работает, и в деревне смотрит, как свинью режут… Насколько это все автобиографично?
— Ну, «Грех» — он вообще автобиографичен процентов на 90. Я работал вышибалой, работал грузчиком, разнорабочим на кладбище… Но я не думаю, что именно в этом важность текста: многие люди работали на этих работах. В них нет ничего такого странного, удивительного.
— Но вы же, наверное, осознаете, что в массе читающий, книжный человек с этим не сталкивается. Для них это экзотический образ…
— Экзотика, да. (Смеется.)
— То есть вы отдаете себе отчет в том, что хоть вы, в общем, и реалист, герой у вас все равно романтический?
— Я ощущаю жизнь как абсолютное счастье. Если в этом есть романтизм, то я, честно говоря, не очень понимаю, в чем он именно заключается. Мне счастливо живется. И что? Где тут романтизм? Это нормальное, полноценное, по мере возможностей, бытие.
— А почему вы стали писать? Почувствовали, что можете продать… в общем, мне почему-то кажется, что вы все-таки эксплуатируете собственный экзотизм…
(Громко смеется.)
— …понимаете, одно дело написать для офисных работников про офисных работников: они живут в этом мире, все это видят, поэтому таким текстом их трудно удивить, привлечь… А вот как, например, ту же свинью режут, 90 процентов из них представления не имеют. Тем более не имеют представления о том, что такое война или что такое работа вышибалой.
— Ммм… Давайте-ка начистоту, да? Вот смотрите, если по последней правде, то я, во-первых, никогда в жизни литератором быть не собирался. Это раз. И в силу этого весь экзотизм моей биографии совершенно случаен, я никогда не собирался делать это товаром. И потом, я наблюдаю вокруг себя десятки и сотни самых разных мужчин и понимаю, что в моей биографии нет ничего экзотичного. Я видел куда более упрямых, сильных и мужественных людей вокруг себя, которые работали на еще более чудовищных работах, были патологоанатомами, сидели в тюрьме, попадали в какие-то безумные ситуации просто… Ситуация на самом деле по большому счету пошлая — я работал в газете, в Нижнем Новгороде, называлась она «Дело». Такая была газета, признаюсь по секрету, кириенковская, но всем было совершенно наплевать, что я там делаю, и я выпускал газету черносотенную, полупорнографическую, безумный совершенно продукт… И меня где-то полгода веселило то, что я там выкаблучивал, а потом показалось, что как-то странно тратить жизнь на такую фигню. И подумалось: надо что-то написать, книжку. Все равно сижу целый день за компьютером. Надо написать книжку — и посерьезнее. И лет мне было при этом, наверное, уже двадцать семь-двадцать восемь. Никаких мыслей о литературе не было. Я думал: сейчас книжку напишу — и черт с ней… Вот и стал писать… А потом уже, когда эти книжки стали читать, понял вдруг, что обладаю вот этим товаром, которым является моя, прости, господи, биография, в которой я ничего не вижу особенного…
— Я могу вам сказать, что в ней особенного. То, что вы стали писателем. Многие работают на самых странных работах, но не все потом об этом пишут.
— Ну да, да, да. Может быть…
— А теперь только писательским трудом живете?
— Я пытаюсь перейти в разряд писателей, которые зарабатывают только литературой. Пока это не получается, но все, что я зарабатываю для себя и своей семьи, состоящей из пяти человек плюс няня, шесть человек на балансе, это все правой моей рукой зарабатывается: журналистика, колумнистика, книжки, продажа прав на экранизацию, на переводы…
— А не боитесь, что станете профессиональным писателем и вдруг почувствуете, что писать надо, а уже…
— …а уже не о чем! Да… Да нет, не боюсь. Я об этом не думаю, потому что… Не думаю, потому что не думаю. Такие опасности ждут человека повсеместно, повсюду и на каждом шагу. Можно думать о том, что я стану писателем, а писать будет не о чем. Можно думать о том, что я люблю свою женщину, а она меня разлюбит. Можно думать о том, что я пытаюсь воспитать своих детей, а они вырастут подонками… Можно обо всем этом думать постоянно и сломать себе голову!
О счастье И несчастье
— Вы сказали, что живете счастливой жизнью. Ваши герои даже в самых жутких ситуациях все равно счастливы. Например, Саньку избили до полусмерти, он валяется едва живой в больнице. А все равно нет ощущения, что он несчастен… Как вы это делаете? Грубо говоря, каков ваш рецепт счастья?
— Смотрите. Вот есть русская классическая литература. И она, при всей своей абсолютной и недосягаемой гениальности, дала очень мало образов счастливых людей. В русской литературе все несчастны. Сплошь и рядом, куда ни ткни, там либо обиженные, либо униженные, оскорбленные, лишние… либо бесы. У нас, может быть, только «Тарас Бульба» единственная счастливая мощная оптимистичная книга, полная цветов и красок… И то там, конечно, всех убили.
Даже в моих разнесчастных текстах русская традиция всегда обламывает человеческое счастье. И рецепта у меня нет никакого. У меня просто есть внутренняя убежденность, что жизнь — это непомерное счастье. Это ощущение переполняет меня постоянно. Я видел рождение моих детей, я видел смерть моих близких, моих товарищей… и я так много вижу вокруг себя людей, которые ведут себя, как обоссанные… они несчастны безо всяких причин.
— Может быть, это русская литература сделала их несчастными?
— Нет, я не думаю, что это русская литература. Я думаю, что это какое-то внутреннее непонимание.
— А как вам кажется, Печорин тоже несчастен?
— Это мой любимый герой в русской литературе. Печорин… конечно несчастен. Потому что он все знает о людях наперед, о женщинах, о мужчинах… он способен оценить и красоту, и мужество, но он знает все наперед, ему неинтересно жить…
Русская литература в советском своем периоде пыталась эту ситуацию переломить… Училась видеть позитив… Федин, Всеволод Иванов, в меньшей степени Фадеев, Гайдар, Леонид Леонов. Эта литература делалась очень хорошо, на экстремально высоком уровне. У них это получалось. Но потом ей тоже сломали хребет, пришли несчастные жалующиеся деревенщики, пришли шукшинские чудики. Это одна из самых ненавистных мне эстетик в русской литературе, весь этот шукшинский мир мне омерзителен по сути. Он мне просто поперек течения крови, потому что это не тот мир, в котором я хотел бы находиться, это не те мужчины, не те женщины… Я хочу жить в мире, где Илиада, Одиссея.
— В героическом мире хотите жить?
— А он не героический. Он нормальный, совершенно нормальный. Люди сплошь и рядом совершают героические поступки, и таких людей вокруг меня большинство — мужчин, женщин, которые совершают удивительные поступки. Никаких чудиков я не встречал.
— И книгами своими вы зовете читателя…
— Никуда не зову.
— Но вы, когда пишете, представляете себе своего читателя?
— Ну, Ульман. Русский солдат, обвиняемый в убийстве. Было фото: стоит он за решеткой с моей книжкой «Патологии». Я никогда в жизни с ним не общался. Ну и так далее… Но ведь и они, читатели, никогда обо мне не думали, и я о них никогда не думал. Потому что настоящие книги пишутся не для читателей… Книга никакого отношения к читателю не имеет вообще. Нет никакого читателя. Ты сам наедине с последней черной звездой сидишь — и все.
О чеченцах и любви к родине
— Герой книги «Грех» сказал: «Я люблю родину жутко и безнравственно». Как это? Что это значит?
— Да это очевидно! Любовь к родине, которая может породить агрессию, по сути безнравственна. Что это за любовь такая, из-за которой могут глотку перегрызать другим людям? Это безнравственная любовь. Я же ездил в Чечню с пацанами…
Они тогда, в 1996 году, писали: «До последнего чечена!». И я чувствовал с этим, прости меня, господи, солидарность. Какого черта? Лично мне чеченцы не сделали ничего плохого.
— Потом прошло?
— Прошло. И чеченцев я люблю как народ мужественный, прямой, сильный. Но любовь к родине всегда сопряжена с внутривидовой агрессией, она с ней неразрывна, и в этом света нет никакого.
— Может, она просто просыпается из-за чувства опасности?
— Да нет! Она вообще просыпается с нуля! На пустом месте. А когда есть опасность, там, конечно, десятикратно увеличивается все это…
Давайте о литературе говорить, а то что мы, ей-богу… Мне интереснее говорить о литературе, потому что, мне кажется, я понимаю в ней даже чуть больше, чем в жизни. Я в этом не стесняюсь сознаваться. У меня есть слух.
О ПИСАТЕЛЯХ И НЕПИСАТЕЛЯХ
— Хорошая сейчас ситуация в русской литературе?
— Хорошая, красивая, да.
— А кого вы посоветовали бы читать из нынешних?
(Долгая пауза.)
— Сразу появляются мысли: «Ах, как бы не обидеть кого-то…»
— Да-да-да. Конечно, никто из нас не объективен. Включается физиология. Литература — это как женщины, как свой ребенок. Ведь мы все люди… Кто-то не любит котлет или рыжих женщин, или оранжевый цвет. А кому-то чья-то эстетика может быть неприятна просто физиологически…
— Имя-имя-имя…
— Да, конечно! Михаил Тарковский. Это писатель, живущий в Сибири. Абсолютно родной. Великолепный человек с признаками совершенно очевидной гениальности. Писатель, который меня потрясает бесконечно. С другой стороны, очень модный, очень известный ныне Алексей Иванов. Он такие задачи берет на себя, которые никто взять не в состоянии. Есть блестящий экспрессионистский талант у Сергея Шаргунова. Я не очень уверен, что его нынешняя политическая деятельность даст ему силы для новой литературы, но то, что он делал до сих пор, вызывало у меня чувство восхищения. Это как раз тот самый вкус счастья, вкус мужества, которого так мало в русской литературе…
Кстати, в России была возможность, которая так и не реализовалась. Когда распался Советский Союз, была прекрасная возможность для появления литературы полукровок, вынужденных эмигрантов, людей, выгнанных со своих территорий. А почти ничего об этом не написано! Гуцкой и Волос! Два писателя — и все, тишина.
— А Мамедов, а Гаррос и Евдокимов?
— А, да. Ну, Гаррос-Евдокимов еще… Ну все равно, ну четыре, ну пять имен. А там ведь такая жуть! Это же как гражданская война, огромные массы людей перемещались, теряли родину, привычное культурное окружение… Гражданская война породила «Тихий Дон». А тут такое произошло, это еще больший опыт… А что появилось? «Гастарбайтер» этот несчастный… Но это же книга-однодневка… Вот знаете, когда «Наши», кажется, проводили акцию по уничтожению «плохих» книг, они ждали, что им понесут Пелевина, Сорокина, а больше всего принесли Марининой. Почему? Потому что дома эти книжки никому не нужны. Даже их читателям. Прочел — и выбросил. Зачем такие хранить?
— Вы упомянули Пелевина. Две или три его последних книги я дочитать не смог, потому что ничего нового: медиа, буддизм, технологии манипулирования социумом… Один товарищ некогда подбросил замечательное выражение для такой ситуации: «Этого автора уже хочется бить ногами». Вы не боитесь, что ваш читатель скоро тоже захочет вас бить ногами?
— Я понимаю. Есть абсолютно верная писательская мечта — быть автором одновременно «Детей капитана Гранта», «Хаджи Мурата», «Севастопольских рассказов», «Сада расходящихся тропок» и «Горячего снега». То есть книг, несопоставимых никак. Ничего лучше этого в жизни не придумаешь. Это планка.
— А из поэтов нынешних кто хорош?
— Быков, несомненно, поэт номер один в России.
— Вот как?
— Быков абсолютен. Он первый поэт эпохи. Я очень люблю современную поэзию, но я не понимаю, какой же это расцвет поэзии, если все пишут верлибры, все нынешние знаменитые поэты, все любовники толп…
— А Емелин?
— Это другой случай. Емелин — забавник. Он прекрасный. «Из лесу выходит серенький волчок, на стене рисует свастики значок» — это чудо, абсолютно чудо. Но Емелин ведь и не претендует на звание первого поэта эпохи. Он делает одно и то же, но на совершенно блестящем уровне. Он не работает в другой тональности а это же все русские поэты умели, даже модернисты… Есенин умел это блестяще. Правда, его и сегодня уже не все понимают из тех, кто читает… А через 50 лет вообще никто не прочтет и тех, кто пишет сегодня. Даже самых лучших.
— Кое-кто и до сих пор читает и Тредиаковского, и Сумарокова…
— Ну да. Кое-кто. Извращенцы всякие.
О боге и небоге
— Хорошо, другой пример. До сих пор читают Библию.
— Библию писал не человек. Это вне пределов человеческих возможностей. В ней есть все… Благодаря ей я понимаю, что Бог есть. В моей жизни и так происходят сотни событий, когда я понимаю, что Бог есть, потому что за каждый ложный шаг, за каждый дурной поступок он наказывает немедленно. Бьет просто по лбу… Но вот эти тексты… Нет, это люди не могли написать. Чтобы это понять, просто почитать надо…
— А ваши книги надо читать? Человеку станет от этого лучше?
— Надо. Я получаю с них роялти. С каждой книжки я получаю 30 рублей.
— Честно. Я аж забыл, что еще хотел спросить.
— Давайте выпьем.
— Магазин далеко…
RE:АКЦИЯ, №33, 8 октября 2007 — 18 октября 2007
Три причины прочитать
1. Армия — самое страшное и самое веселое приключение в жизни большинства мужчин нашей страны. Кому-то больше запоминается страх, кому-то веселье. Олег Дивов помнит все.
2. Любой армии необходимо, чтобы солдат чистил строевой плац зубной щеткой, красил траву зеленой краской и пел в противогазе. Зачем это нужно и есть ли альтернатива этим странным занятиям?
3. У популярного писателя есть удобные рычаги, с помощью которых он может рулить немалой частью общественного мнения. Конечно, он может ими не пользоваться, может пользоваться неосознанно, а может нечаянно повернуть не туда, куда хотел повернуть.
Олег Дивов — главный мачо отечественной фантастики. Даже в армии отслужил, в отличие от большинства своих почитателей. И даже написал недавно об этом книгу — «Оружие возмездия», совершенно реалистическую. А тут как раз осенний призыв…
Не плачь, девчонка…
— Олег, давайте затронем близкую, наверное, вам и нам тему… Призыв ведь скоро…
— Опять?
— Да. Газета у нас молодежная, а вы…
— То есть «Оружие возмездия» до вас доехало?
— Ну да. А вопрос такой: не приходилось ли общаться с кем-нибудь, кто недавно отслужил? Разница заметна?
— Я знаю парня, который служит сейчас, слышал о людях, которые успевали прочесть «Оружие возмездия» перед уходом, и, в общем, говорят, что все в целом очень похоже. Практически ничего не изменилось.
— В плане дедовщины или в плане боевой готовности?
— Насколько я понимаю, и в том, и в том. Я не мониторил эту ситуацию специально. Честно говоря, страшно. Боюсь услышать слишком много подтверждений того, что ничего не изменилось. Я не боюсь, что стало хуже, потому что хуже некуда, в самом деле. Меня очень беспокоит… фиксация этой ситуации. Потому что тогда возникает один вопрос: а зачем нам такие вооруженные силы? Состоящие из очень небольшого количества боеготовых частей, которые одни, собственно, и работают, и огромной махины, смысл которой абсолютно неясен? Ну вот что она, такая армия, делает? Цементирует нацию путем забивания одного и того же опыта в кучу народа? Разве что только так…
— Страна, в которой все мужчины рыли одну траншею?
— Ну да, неплохой пример. Но они должны понимать, зачем они эту траншею роют… В этом мог бы быть смысл, потому что два человека из очень разных слоев общества, которых объединяет такой вот опыт… им проще договориться. Но мы слишком дорого за это платим. И сами люди слишком дорого за это платят, потому что для многих воспоминания о вооруженных силах — это самые страшные воспоминания в их жизни.
Студент?
Выходи строиться!
— Судя по вашей книге, образованный молодой человек из хорошей семьи, став в армии «дедом», может переломить ситуацию в подразделении, это так?
— Ну не один, нужна помощь, но может.
— Тогда возникает такой вопрос: может быть, стоит так повернуть ситуацию, чтобы молодые люди из приличных семей все-таки меньше косили и больше служили?
— Для меня самым большим комплиментом за всю службу было, когда ребята из другого дивизиона сказали моим: «Что такое? С тех пор, как у вас этот москвич появился, вы все такие воспитанные стали…». Если мы государственники, радеющие о благополучии своей страны, то, конечно, можно предположить, что массированный вброс студенчества в вооруженные силы мог бы многое переменить к лучшему. Другой разговор, на что сейчас похоже наше студенчество…
Знаете, вот сравним, допустим, «Оружие возмездия» с произведениями об армии Гришковца и с произведениями, допустим, Покровского, которого я обожаю. И тот и другой, казалось бы, очень хорошие люди: мальчик из хорошей семьи и кадровый офицер-подводник, но выглядят они там, в общем-то, жертвами обстоятельств, людьми, которые волею судьбы угодили в замес и стараются не терять там самообладания. Мой лирический герой немножко не такой. Он пытается ситуацию вокруг себя изменить. В какой-то момент он, конечно, здорово устал, ему все надоело и он начал лезть на стенку, но тем не менее кое-что ему переломить удалось. Где набрать таких людей, которые окажутся достаточно неравнодушными, чтобы начать влиять? У них ведь изначально должна быть тяга к влияющим поступкам… А их не так уж много, к сожалению.
Отрубите ей голову
— Вы не слышали о такой инициативе молодежного движения «Наши» — «Наши в армии»?
— Даже видел репортаж в каком-то журнале… Честно говоря, я от «Наших» ничего хорошего не жду… Хотя если у них что-нибудь получится — хорошо. Тут, в принципе, надо приветствовать любые инициативы, лишь бы они не оказались показухой. Ведь в советское время тоже были образцово-показательные части, в которых более или менее существовал порядок (и даже стихийно возникавшие очаги благополучия, где просто офицеры правильно все делали, и все было хорошо), но это были точечные вкрапления. Ну взяли эти «Наши» шефство над одной частью, ну над двумя… Я слышал, еще «Местные» что-то такое делают, еще какие-то полуформализованные молодежные объединения пытаются что-то наладить, но это все точечные инъекции, а эта рыба сгнила с головы. Надо отпилить эту гнилую голову и посадить на ее место относительно свежую. Тогда только можно будет что-то изменить. Мне так кажется. То есть инициатива снизу, конечно, хороша, но… ну вы понимаете.
— А что значит отсечь голову? Генералов сменить? Или…
— Мне неизвестен состав нынешнего генералитета настолько хорошо, чтобы делать такие выводы. Я отстал от жизни и не очень представляю, что за генералы сейчас, что это за люди, каков их опыт. Тут скорее нужно говорить более отвлеченно просто об установках. О том, чтобы наполнить этот механизм смыслом, потому что армия, по-моему, сама не понимает, зачем она существует. Этот смысл должен быть ясен всем сверху донизу. От президента до младших школьников.
— А как вы думаете, книга «Оружие возмездия» отпугнет молодых людей от армии или наоборот — скорее успокоит?
— Буквально вчера один отставной офицер сказал, что будь его воля, он бы эту книгу принудительно давал каждому призывнику, чтоб тот знал, к чему готовиться. Опять-таки по читателям — полярные реакции. Как я и предполагал, многие убедились лишний раз, что какое счастье, что армия обошлась без них, но некоторые, прочитав, говорят, что аж, мол, жалко, что не служил, потому что, конечно, это черт-те что, но зато большое приключение. Безусловно, это большое приключение. Причем для многих оно может оказаться самым большим приключением в жизни. Хорошо, конечно, если оно не окажется последним, потому что погибнуть в армии мирного времени — это ужасно обидно, но очень можно.
Плата за страх
— Когда писали, тяжело было возвращаться в то время?
— Жутко. Жутко. Я закончил книгу весной и с тех пор ничего не написал. Эмоциональное похмелье такое, будто я «Войну и мир» сварил, по меньшей мере. Было очень сложно. Мне же пришлось вспомнить себя двадцатилетнего и… сами-то события у меня были так или иначе зафиксированы, записаны по горячим следам в какой-то степени, ну и профессиональная память тогда работала очень хорошо, но мне пришлось вспомнить себя тогдашнего и реакции себя очень молодого на те ситуации. То есть фактически я… ну не отслужил второй раз, конечно, но очень многое пришлось заново пережить, перечувствовать, и когда доходило до моментов ощущения полной безнадеги, которая там иногда, как сами знаете, накатывает, было, конечно, очень грустно.
Книга должна была быть больше, должна была быть лучше, но просто в какой-то момент я понял, что уже устаю от нее. Я и так собирал ее по кусочкам. Все же началось с поста в «Живом журнале» под названием «Оружие возмездия» в 2004 году. Это была первая глава. Она вызвала большой резонанс (вплоть до того, что израильские френды начали сооружать пост под названием «Секретное оружие израильской военщины», ведь еврейская армия, она… армии все похожи). В общем, как раз эта очень мощная обратная связь подтолкнула меня к тому, чтобы я наконец-то за этот проект взялся. За проект, задуманный 20 лет назад. Но тогда я не умел так работать и не имел возможности, собственно, это все напечатать… Теперь дорос, дожил и — чпок! — сижу в кризисе.
— А что было мотивом написать эту книгу? Это то же, что бывает со всеми отслужившими, которые до конца жизни нет-нет да и начнут рассказывать, что с ними было в армии? Или это все-таки попытка как-то повлиять на ситуацию?
— Ну, тут несколько аспектов. Начиная от простейшего. Когда ребята в бригаде узнали, что я журналист, меня спросили: «Слушай, а ты напишешь вот об этом?». Я сказал: «Да, конечно». По большому счету, десятилетний путь, который я прошел с первой большой публикации (я десять лет сочинял фантастические романы), был, в общем-то, для того, чтобы закрепиться на рынке и получить возможность без проблем писать все, что взбредет мне в голову. И, в общем, хоть это может прозвучать чересчур пафосно, я пытался выполнить ту самую задачу писателя, которую сформулировал когда-то Хемингуэй: писать правдиво и так, чтобы эта правда вошла в сознание читателя как часть его собственного опыта. Я знаю многих ребят, моих коллег, которые пытались что-то подобное сделать, но останавливались на полпути, а сейчас, после выхода «Оружия возмездия», мне несколько человек сказали, что, мол, ну и слава богу, теперь нам не надо, ты это сделал.
— Выходит, вся ваша работа как фантаста была лишь подготовкой к тому, чтобы начать писать реалистическую прозу?
— Понимаете, Весы — это очень упорный знак. Только медленный. Он, если чего задумал, рано или поздно своего добьется, хотя это может затянуться на десять лет. В принципе, да, фантастика мне по-прежнему очень близка и интересна, потому что это серьезнейший профессиональный вызов для литератора… Собственно, недаром «реалисты» на фантастике постоянно сыпятся, плохо она получается у них…
— А вы не собираетесь бросать фантастику?
— А я вообще не знаю, что делать.
— То есть если бы я сейчас задал стандартный для интервью вопрос «Каковы ваши творческие планы?», вы бы не ответили?
— Я бы сказал: «Черт его знает!». Потому что есть куча недоделок разной степени недоделанности и объема… Вот сижу думаю. Уже полгода сижу думаю.
Слава роботам
— А вот все-таки еще раз по поводу дедовщины и по поводу того, что делать. Несколько лет назад по телевизору показывали случаи дедовщины в американской армии — десантникам прикалывали значок прямо к коже…
— Такие ритуалы есть везде. На самом деле это не дедовщина, а обряд инициации. Это немножечко другое все-таки. Дедовщина — это когда старшие заставляют младших исполнять за них их обязанности. Это уже совсем не то.
— А, скажем, чистить зубной щеткой и сапожной ваксой строевой плац, то есть то, что зачастую даже офицеры заставляют делать, — это что? Обучение повиноваться любым приказам?
— Да. Да, это обучение повиноваться любым приказам, и я, честно говоря, не знаю, как к этому относиться. Потому что во многих армиях мира, в основном, правда, в войсках спецназначения, входные тесты представляют собой опускание человека в грязь по самые уши — и в прямом, и в переносном смысле. И смотрят, как он реагирует. В конце концов военный — это существо, которое должно работать. Как хорошая рабочая собака. И ничего тут не поделаешь. И какие-то элементы дрессуры, причем дрессуры достаточно жесткой, тут, видимо, просто необходимы. Либо отбирать специальных людей, либо просто брать массу и раскатывать ее катком в блинчик. Тут не так уж много вариантов, к сожалению. И я не готов сейчас предложить этому некую действенную, отвечающую по трудозатратам альтернативу.
— …Хм, если бы хоть кто-то был в силах…
— …он бы правил миром. Может быть.
О дивный новый мир
— Мне сказали, что если с вами попытаться заговорить о книге «Выбраковка», вы скажете, что вам эта книга не нравится. Почему?
— Нет. Мне эта книга очень нравится в чем-то где-то. Правда, я немного по-другому стал писать с тех пор, поэтому хотелось бы ее основательно почистить. С «Выбраковкой» там какая глупость получилась… Это ведь книга соблазнов, это провокация, и я предполагал, что аудитория воспримет ее 50 на 50: половина увидит светлую утопию, половина — страшную антиутопию. Когда же народ хором сказал, что «Выбраковка» — это не фантастика, а социальная программа, мне стало плохо. Я понял, что я свой народ не знаю, я страшно от него далек. При том, что в книге было понатыкано, как мне казалось, достаточно маркеров, позволяющих читателю понять, что это не самое приятное общество на свете, но люди мне объяснили: «Ты просто не понимаешь, насколько все плохо на самом деле». Мы согласны с тем, что ты описал, тютелька в тютельку, потому что терпеть реальность уже нет сил.
На одном форуме я прочел, как один молодой человек жутко ругал «Выбраковку» за то, что там «слишком привлекательно показан фашизм». У него спросили, что ж, мол, там привлекательного, а он говорит: «Я не знаю, но у нас вся семья с высшим образованием, мы все прочитали эту книгу и у всех появилось такое желание: там пожить немножко, в этом мире».
— В дивном и новом?..
— Вроде того.
“RE:АКЦИЯ” 17-27 сентября 2007
Раньше за публичные размышления о множестве миров можно было получить серьезные неприятности. Например, попасть на костер, как Джордано Бруно. А сегодня множество людей занимаются этим профессионально. Как и почему они становятся писателями-фантастами? Рассказывает писатель-функционал, окончивший недавно очередной роман о параллельных мирах «Чистовик».
— Сергей, модель множественных миров довольно часто эксплуатируется фантастами…
— Конечно. Это один из самых обожаемых приемов…
— Например, в «Черновике» вы описываете несколько миров, являющихся черновиками некоей Земли-1, мира, который на них отрабатывает модели социального и технического развития. Но в конце книги эпизодический персонаж намекает герою, что, по идее, может быть еще какая-то «Земля без номера» — самый главный мир…
— Да, и «Чистовик» начинается как раз с того, что герой все-таки пытается разобраться, понять, кто всем этим правит, кто здесь главный, кто за все в ответе, но, скажем так, по ходу событий он понимает, что все несколько более запутано, чем ему представлялось. Что существует еще один мир, в котором как раз и сидят злые экспериментаторы.
— А зачем вообще эта множественность? Почему бы не написать о нашем мире, в котором жесткие физические законы, определенная фауна, флора и так далее?
— Я бы сказал так: можно просто рельефнее что-то показать. Например, в «Чистовике» существует теократический мир, где нет крупных государств, фактически оставшийся в феодальном состоянии, несмотря на некоторый технический прогресс… В принципе, подобные тенденции есть и в нашем мире. По сути, множественность миров позволяет писателю экспериментировать, создавать полигоны и пытаться показать, рассмотреть, как могла бы происходить жизнь в обществе, которое, например, занимается биотехнологиями, как могла бы происходить жизнь в теократическом обществе, в обществе после глобальной катастрофы и так далее, и так далее… Скажем, это способ в рамках одного произведения продемонстрировать и сравнить несколько разных моделей.
— А почему наш мир — «Земля-2»? Ощущается какая-то ненастоящесть вокруг?
— Ну, наверное, люди всегда ощущают несовершенство мира, и хочется верить в существование мира лучшего, более правильного, более чистого, более доброго. Если мы признаем, что наш мир идеален и является образчиком для подражания, это достаточно грустно. Хотя все попытки писателя описать идеальное общество еще со времен Платона ничем хорошим не заканчивались.
— В современной литературе есть две противоположные тенденции. Одна — взять древнюю мифологию и переписать ее с точки зрения материализма. Грубо говоря, «как все было на самом деле». Объяснить все совпадениями, искажениями при передаче информации и т. д. — исходя из установки, что чудес не бывает. Вторая тенденция, характерная как раз для фантастики, — это попытка распространить героические, волшебные законы на наши дни. Чем определяется выбор между ними? Что заставляет стать фантастом? Просто сказки хочется?
— Ну, наверное, да. В первую очередь просто хочется сказки, хочется волшебства… Знаете, есть такое известное письмо Аркадия Стругацкого Борису Стругацкому, в котором он предлагает писать «Трудно быть богом» и говорит: «Надоела вся эта серая скучная жизнь, хочется приключений, романтики, мушкетеров, шпаги наперевес и так далее». И вот это стремление к какому-то волшебству, реальному, нереальному, к идеализации созданных миров — это движущий мотив фантастов.
— У античных драматургов, которые, вероятно, в самом деле верили в волшебство, в богов, deus ex machina появляется только в крайнем случае, когда сюжет запутан настолько, что кроме как опусканием на сцену бога на веревках никак ничего не разрешить, а в современной фантастике эти боги из машины валятся, как град с неба. Зачем?
— На самом деле, любая литература использует явление бога из машины. Любой детектив возьмем: все вконец запутано, преступник победил, и вдруг мудрый сыщик внезапно поднимает палец и говорит: «Нет, все не так…» И рассказывает, кто же украл три рулона ситца с фабрики или подсыпал мышьяку в чай английскому лорду. Это тоже ведь классическое явление бога из машины. Сыщик берет на себя функцию этого бога. Писатели любят загнать своих героев в максимально неудобную ситуацию, и вот происходит что-то: являются инопланетяне, герой вспоминает о любви к Родине, о своем долге перед невыгулянной собачкой — и побеждает. Это опять же, наверное, все то же естественное человеческое стремление к победе добра, справедливости. Мы немножко все реалисты, мы все понимаем, что далеко не всегда добро торжествует. Но в романах по крайней мере, когда уже нет другого выхода, всегда можно надеяться на явление вот этого бога из машины. Другой вопрос — как это обставить. Это явление может быть нарочитым, когда видны веревки, на которых бог спускается, а можно сделать так, чтобы логика сюжета подводила к этому тонко и незаметно.
— В одном из романов Вадима Панова фигурируют люди, обладающие некими способностями (каждый своей), которые они доводят до совершенства, после чего становятся Искусниками, сверхспециалистами своего дела с соответствующими сверхвозможностями. Нечто похожее у Секацкого, в книге «Моги и их могущества». У вас в дилогии «Черновик» — «Чистовик» тоже есть такие совершенные мастера своего дела — функционалы. Это, может быть, что-то личное? Стремление к совершенству?
— Может быть. Раз это приходит в голову разным авторам… По сути, есть такая старая формула, гласящая, что человеку дается три вещи: любовь, дружба и работа. И у каждого, наверное, всегда есть стремление в этих трех областях преуспеть. Всем хочется большой вечной любви, всем хочется верных друзей, всем хочется успеха в том деле, которым занимаешься. Конечно, мечта быть первым в своей работе какое-то отражение в этом находит. Я несколько раз брался за эту тему. У меня в «Геноме» были люди, которые генетически предрасположены к той или иной работе и профессионально в ней совершенны. И если у функционалов в «Чистовике» существует географический ограничитель (их способности привязаны к одной точке), то в «Геноме» гораздо более жестокие оковы, там люди просто не мыслят себя вне любимого занятия. И они ведь по большей части счастливы. Те, кто занимается любимым делом, получают от этого огромное удовольствие. Другой вопрос, что это может быть навязано человеку… Хотя, наверное, человек, который сидит на овощебазе и сортирует гнилую картошку, вряд ли считает эту свою работу вершиной своей жизни, большой удачей.
— А жесткая привязанность ваших функционалов к своей «точке-функции», из-за которой ни на Канары не съездишь, ни вообще мир не посмотришь, это тот самый цейтнот, в котором находятся почти все профессионалы?
— Да. Я, скажем, знаю много людей, которые на те же самые Канары не могут съездить не потому, что у них нет денег или им туда не хочется, а просто потому, что заняты своей работой, зачастую заняты с удовольствием, но поводочек у них есть, работа держит.
— А если оторваться от своей работы, станешь обычным человеком?
— Станешь обычным человеком, да.
— А это плохо?
— Это каждый должен решить для себя, видимо. Что для него важнее в этом мире.
— На вашем сайте есть библиография. Там значится 108 произведений. Сейчас, наверное, уже больше?
— Наверное, да. Правда, большинство — это рассказы.
— За сколько это лет?
— Давайте посчитаем… За двадцать, наверное. Мне сейчас тридцать девять. Я начал писать где-то в восемнадцать-девятнадцать.
— Какой же у вас режим дня? Вы каждый день пишете?
— Далеко не всегда. Последние полтора года я вообще мало писал. Переезд в новую квартиру, семейные дела, огромное количество встреч с журналистами, телевидение… Но я понял, что мне это уже начинает мешать, что пора возвращаться к работе…
— Функция держит?
— Да, это моя функция. Она меня держит. Вероятно, она уничтожима, но я пока сам не хочу ее уничтожать, потому что мне это интересно. Другое дело, что мне, может быть, было бы интересно написать еще какие-то вещи, более неожиданные. Те же самые детективы, детские книжки. Не подростковую фантастику, такие вещи я писал, а именно книгу для маленьких детей.
— А написать что-то такое, что вошло бы, например, в школьную программу, в хрестоматии?
— Если вещи входят в школьную программу, дети обычно их не читают или читают из-под палки. Лучше не надо. Мне кажется, что любая попытка автора написать для чего-либо — для вечности, чтобы войти в школьную программу, получить Нобелевку или понравиться девушке, — она очень плохо влияет на качество литературного материала. Хотя, конечно, если жизненная цель — получить Нобелевскую премию, тогда, видимо, можно с удовольствием для этого писать.
— А у вас какая жизненная цель? Зачем вы пишете?
— Зачем я пишу?.. К сожалению, мы не можем свою жизнь продлить бесконечно, не можем прожить несколько разных жизней, занимаясь разными делами. Можно попытаться, но опять-таки это будут скорее какие-то осколки различных жизней. А писать — это возможность переместиться в другой мир, в другую шкуру влезть, ощутить себя другим человеком совершенно, почувствовать, что это такое. Фактически я пишу из очень эгоистических соображений, мне хочется прожить больше жизней.
— В «Черновике» писатель-фантаст говорит, что фантасты просто развлекают людей. Это напоминает о Сальвадоре Дали, который тоже признавался, что он просто развлекатель, но тем не менее весомо вошел в историю искусств…
— На самом деле, развлекать людей — красивая и хорошая миссия. И человек, который показывает фокусы со сцены, и человек, который пишет книги, заняты благородным делом. Впрочем, в первую очередь я развлекаю себя. И посредством этого развлекаю окружающих. По-моему, это очень интересно.
— К слову, о развлечениях. После успеха «Дозоров» в кино вы начали писать с прицелом на экранизацию? Или нет?
— Нет. Я сознательно с прицелом на кино не писал и не пишу. Кино — это очень хорошо, это прекрасное искусство, очень массовое искусство, более массовое, чем книга, поработать в кино тоже очень интересно, но это немножко другое. Я этим занимаюсь, но все-таки я в первую очередь писатель.
— В ваших книгах много постмодернистских примет. Начиная от названий «Черновик», «Чистовик», в которых черновик и чистовик оказываются мирами, то есть это явное сравнение мира с текстом…
— Ну да…
— …потом фигура писателя-фантаста в фантастическом романе, шутка с десятикратным упоминанием одного сорта пива в одном абзаце, упоминание Умберто Эко… Все это выглядит как постмодернистская пародия. Вы ощущаете себя постмодернистом?
— Я думаю, любой писатель, который сейчас пишет, в какой-то мере постмодернист. Накоплен такой огромный мировой литературный багаж, что иначе как «по-постмодернистски» сейчас писать трудно. У кого-то это проявляется сильнее, у кого-то слабее, но в принципе это неизбежно.
— У меня к вам вопрос как к писателю-функционалу. Герой «Черновика» стал функционалом-таможенником, хотя был торговцем компьютерами. И вот в конце книги он задался вопросом, кем должен был стать. Это какие-то отголоски вашего творческого поиска?
— Мне кажется, что в работе я себя нашел. Не знаю, какой бы из меня получился врач, а в литературе, в фантастике, мне кажется, все получилось хорошо. Это то, что мне интересно, в чем я добиваюсь определенного успеха. Я сам другой работы не ищу. Другой вопрос, что, конечно, писатель всегда ищет, о чем именно писать, что именно ему будет интересно. Такой поиск наверняка есть у каждого. Но я знаю очень много людей, которые, к сожалению, не смогли найти себя, не смогли найти свою цель в жизни, свою работу… Это печально.
— Вы думаете, что ваш последний текст подтолкнет кого-то к тому, чтобы найти?
— Подтолкнуть можно только того, кто хочет, чтобы его подтолкнули. Я в свое время жил в Алма-Ате, это было крайне неудобно для того, чтобы писать, я понимал, что нужно перебраться куда-то в Россию… В Казахстане тогда вообще практически ничего не печатали, книгоиздание умерло. И когда я посетовал на то, что все плохо, кто-то мне сказал: «Ну и перебирайся. Что ноешь-то?». Я обиделся, начал говорить, что, мол, как вы это себе представляете — провинциальному писателю переехать в Москву, это же очень сложно… Но, как ни странно, этот разговор меня подтолкнул, и через какое-то время мы с женой сорвались и достаточно авантюрно переехали в Москву. Такой, казалось бы, пустой разговор, но в тот момент мы были уже в таком состоянии, что именно он помог сорваться и поехать.
— В другой мир?
— Да.
Опубликовано: RE:АКЦИЯ, 28 (3 сентября – 12 сентября), 2007
В современном городе думать некогда. Все бегут. Перед глазами мелькают знакомые до неразличения объекты. И вдруг на стене, где раньше не было ничего привлекающего взгляд, теперь в человеческий рост яркими красками написано: «ЗАЧЕМ». И останавливаешься, задумываешься… Этим словом исписана вся Москва, его можно увидеть на стенах домов в больших и маленьких городах России, Украины, Чехии, Финляндии… Будто какая-то тайная организация вооружилась баллончиками с краской и заставляет прохожих думать.
Организация и в самом деле существует. Это группа уличных художников, которая так и называется — «ЗАЧЕМ». У группы есть штаб. Обстановка в нем ничуть не напоминает тусовку хулиганов-бомберов с баллончиками: трезвонят телефоны, один молодой человек, судя по поведению, главный или как минимум дежурный, раздает указания остальным, одновременно выстукивая что-то на клавиатуре лэптопа и разговаривая по мобиле о каких-то счетах и накладных. Терпеливо жду. Наконец рядовые бойцы невидимого фронта, получив задания, разбегаются, телефоны на какое-то время замолкают, и я достаю блокнот…
— Привет. Давай договоримся, как тебя представить. Ведь ваше творчество анонимно и до некоторой степени даже криминально…
— Привет. Пусть будет Кирилл. Без фамилии. А анонимность в граффити — вещь относительная. Граффити должно быть анонимным, но одновременно узнаваемым. У каждого райтера, у каждой команды есть свои фишки, по которым их работы, если ты в теме, всегда можно опознать…
— Ну, ваши фишки, пожалуй, самые узнаваемые. Вопрос «Зачем?» — отличная находка… Я видел в Интернете ваши ранние работы, неуклюжие такие, корявые, но слово «зачем» там уже было. Теперь это зачастую целые живописные полотна… Скажи, в начале было слово? Рисовать начали позже?
— Нет. Сначала мы как раз просто рисовали на стенах. А милиционеры, когда нас ловили, спрашивали: «Зачем вы это делаете? Шли бы лучше водки выпили…» Вот мы и стали писать: «Зачем».
— Забавно. Выходит, что концептуальный вопрос самой известной команде русских граффитчиков подарила родная милиция? И как вы сами на него отвечаете?
— А мы не отвечаем. Вопрос, возникающий в умах наших зрителей, это и есть наш ответ.
— Концептуальность для российского граффити скорее исключение, чем правило. Потому ваша команда и выделяется на общем фоне. Большинство же граффитчиков бездумно следуют моде. Как в известной телерекламе против курения: «Бомбит, закрашивает вражескую мазню…» Вы как-то отделяете себя от бомберов, тупо метящих территорию? Или считаете их «своими»?
— Ну вот смотри. В России есть некая политическая система. Она как-то работает. И каждый житель страны в этом участвует. Но один при этом известный политтехнолог, другой только ходит на выборы, а третий сидит дома и водку пьет. И они все как-то влияют на целое. Так и в граффити. Кто-то рождает концепты, кто-то их бездумно воспроизводит. Из всего этого складывается общественное явление.
— А вас не смущает то, что вы с вашими концептами вторгаетесь в чью-то частную собственность? Почему не рисовать на каких-нибудь заброшенных развалинах?
— Потому что для нас важен зритель, важен конфликт, потому что мы хотим разрушить монотонность города. Мы ведь ведем войну с обывателем. Может быть, не очень умную войну, не лучшими методами и с непонятными целями, но… если не знаешь, что делать, — делай хоть что-то…
— Разрушая монотонность города, вы одновременно посягаете на замысел дизайнеров, архитекторов тех объектов, на которых рисуете. Это вас не волнует?
— Лично меня — нет. Замыслы дизайнеров меня вообще не волнуют. Потому что я знаю, кто такие дизайнеры. Это люди, которые изучили пару дизайнерских программ, ну максимум еще на какие-то курсы походили… А над внешним видом шедевров архитектуры сегодня довлеет их содержание. Например, Большой театр — это шедевр, а внутри — клоповник. И потом, гораздо более грубо, чем граффити, облик города разрушают реклама и всякие помпезные новостройки. На них мы в первую очередь и рисуем. Потому что лучше граффити, чем это. Граффити — это реакция на уродство.
— И что в итоге? Каков выход для граффитчика? К чему он приходит? Пока молодой, пока учишься, живешь за счет родителей, можно этим заниматься. А дальше? Жить же этим нельзя?
— Жить — в смысле зарабатывать? Ну, во-первых, можно зарабатывать чем-то другим. Днем работать в офисе, делать ту же рекламу, а ночью закрашивать ее из баллончика. Граффити — ночное искусство. Слышал фразу «Ночью город — наша мастерская, а днем — наша галерея»? Мы вот замутили Центр современного искусства, пытаемся какие-то альбомы выпускать, вертимся потихоньку… Но можно и собственно граффити зарабатывать. Граффитчик рождает концепции, они становятся модными, их покупают. Тот же Бэнкси — он ведь миллионер. Но это больше в Европе. У нас пока бесплатно берут. Например, в ЦУМе как-то продавались майки с принтами наших работ. Без нашего ведома. Но это уже движение в том же направлении. Человек делает себе имя как граффитчик, и это имя рано или поздно начнут покупать.
— То есть система все-таки побеждает граффитчика, заставляет работать ради денег? Генерал повстанцев переходит на сторону правительственных войск?
— Но он все равно остается повстанцем. У него купили и включили в систему его вчерашнее, а он уже придумал что-то новое. И еще у него остается ночь.
— Какая-то вечная война получается. То ли на два фронта, то ли с самим собой. Какое у этого всего будущее?
— А нет будущего. По крайней мере какого-то великого будущего у граффити нет. Мы придумываем объяснения для себя, даем интервью, но на самом деле это все глупости. Мы давно уже поняли, что просто маемся дурью. Но остановиться не можем: привыкли. Мы самые обыкновенные графоманы. Кстати, поэтому мы теперь пишем «No future forever», а не «ЗАЧЕМ». Потому что если по-хорошему, то незачем.
Опубликовано: RE:акция № 32 (21 сентября 2006 — 1 октября 2006)
|
|
