CategoryРассказы

Пустой город

Социопсевдоархитектурный проект с подробными описаниями

(читать вслух категорически запрещено)

Зал ожидания

Это просторное прямоугольное помещение с высоким индустриальным потолком. Стены выкрашены в белый цвет. Это не очень чистый белый цвет. По периметру на неправильных расстояниях друг от друга расположено множество дверных проёмов. Дверей в проёмах нет и видна Пустая Обитель, светло. В помещении стоит несколько сотен небольших пластиковых креслиц оранжевого цвета. Они стоят в полутора метрах друг от друга по всей площади пола. Время от времени в одном из дверных проёмов становится темнее и в зал входит житель. Он садится на свободное креслице (свободных кресел много) и некоторое время (чаще долго) ждёт. Потом, не дождавшись, уходит. Ожидающие сидят так, чтобы не мешать друг другу, а более – чтобы не мешать себе другими.

Место для чтения

“Странное это событие смерть деревенского священника”, – читает житель пустого города, стоя в месте для чтения. Автор пишет: “…Есть в нём нечто поразительно обыденное. Ведь настоятель храма – своего рода духовный центр общины, сопровождать прихожан, переступающих черту жизни и смерти, входит в его обязанности, он как бы отвечает за умерших. И вот священник сам лежит мёртвый в своём храме. И поневоле кажется, что на сей раз он чересчур серьёзно отнёсся к исполнению долга. Или того пуще, что священник пал жертвой ошибки: учил-учил людей, как надо умирать, решил продемонстрировать им это сам и вот чего-то не рассчитал – взял и действительно покинул сей мир…” Читающий испытывает ласкающее чувство чужеродности, читая дальше: там написано, что вся деревня провожала гроб с телом священника к месту сожжения, а когда послушник (оцените это слово: по – слуш – ник) начал читать сутры, стало казаться, что мёртвый священник из гроба подсказывает ему слова. Видимо (так думает читающий житель пустого города), послушник читал сутры по памяти и вслух. Интересными людьми были древние – во всём находили для себя развлечение, с детской непосредственностью радовались обыденным вещам, могли получать эстетическое удовольствие даже от такой банальности, какой является смерть, украшали гроб цветами, праздничной толпой валили за гробом до места кремации, да ещё и читали при этом стихи (в конце книги указано: “Сутры – род поэзии.”). Читали прямо у гроба – на это стоит обратить внимание. Сейчас всё иначе. Люди разучились получать простые радости от простых явлений. Смерть никого не увлекает, никто не ходит в утилизационный цех смотреть на покойников, никто не читает у гроба стихов. Вслух вообще никто не читает. Читают только в местах для чтения, устроенных по два-три на каждую внешнюю сторону каждого квартала, кроме административных. Место для чтения выглядит так: это ниша в стене квартала, способная вместить стоящего человека и оборудованная звуконепроницаемой дверью и плоским экраном, который может опускаться или подниматься так, чтобы быть на уровне глаз читающего. Читать вслух категорически запрещено. То, что делали древние, в большинстве случаев глупо и нерационально, но информация об их деяниях щекочет абсурдностью. Для этого нужны места для чтения.
Служебную и специальную литературу и документацию читают на рабочих местах.

Танцпол

Просторный зал удобной формы (прямоугольный). На трёх светлосалатных стенах намётки схем минималистических абстрактных рисунков, выполненные масляной краской жёлтого, бурого, коричневого, чёрного и голубого цветов грубой широкой кистью. На кисть набиралось мало краски, линии несплошные, короткие, обрывающиеся. Четвёртая стена (восточная: эстетика храма и ложи) – яркожёлтая и покрыта красными спиралями древних солярных символов. На полу сидят и лежат люди разного пола и возраста. Их несколько тысяч (около десяти). Они не смотрят друг на друга и о выражении большинства лиц можно сказать, что оно отсутствует. Среди сидящих и лежащих жителей пустого города ходят обнажённые мальчики и девочки (предполагаемый возраст – 13 лет) в золотых полумасках и поясах и разносят на бежевых пластиковых подносах томатный сок в одноразовых стаканчиках с изображением Первого Космонавта. Сидящие и лежащие молча берут сок и, не благодаря, выпивают. Начинает звучать музыка (предположительно – индустриальные обработки DOORS или барабанный оркестр ONDEKOZA). Все сидящие и часть лежащих немедленно поднимаются (именно поднимаются, но не вскакивают) и начинают танцевать. Никто не образует пар или групп во время танца. Дети с подносами уходят. Появляются две-три сотни молодых людей (пол неопределим) в салатных синтетических комбинезонах. Они равномерно рассеиваются по танцполу и, танцуя одностильно, создают ощущение всеобщности действа. На неравных расстояниях друг от друга в западной, южной и северной стенах есть множество дверных проёмов без дверей. Нижняя часть восточной (жёлтой) стены маскируется световой завесой, но несколько входов/выходов есть и там. Некоторые из танцующих сбрасывают с себя одежду и мастурбируют, не прекращая танцевать. Выражения лиц у всех по-прежнему отсутствующие. Исключение составляют молодые люди в салатных комбинезонах: они улыбаются, потому что они на работе. В воздухе стоит запах пота и выделений половых желез множества живых человеческих тел. Музыка умолкает. Все садятся и ложатся на пол. Молодые люди в комбинезонах уходят из зала и их снова сменяют нагие дети с подносами с томатным соком. Несколько минут стоит почти полная тишина. Потом всё повторяется. В каждой из четырёх стен есть окно. Все окна расположены на разной высоте и по-разному ориентированы относительно середины горизонтального параметра стены. Размеры окон невелики. Подвесной потолок зала прозрачен и пропускает свет множества белых ламп, расположенных под крышей данного помещения. Иногда в одно из окон может влететь голубь или воробей. Чаще всего их не замечают.

Пожары

Иногда в пустом городе бушуют пожары. Огромные массивы прозрачного пламени проносятся по городу, достигая языками Пустой Обители. Одно время считалось, что Пустая Обитель является источником этого пламени. Жители не обращают на пожары ровном счётом никакого внимания, продолжая идти по своим делам, не снижая темпа переходов, проходя прямо сквозь пламя, но не замечая его. Видимо, поэтому пламя не причиняет никакого вреда жителям и постройкам пустого города и, бессильно воя, уносится за пределы города (некоторые говорят – возвращается в Пустую Обитель, но это чушь). Строго говоря, в пустом городе никогда не бывает пожаров.

Святыни

Тех людей, кто много сделал для культуры или науки пустого города, объявляют святыми и достоянием истории. Все труды такого человека собирают в каком-нибудь здании – для почитания и благоговения. Эти труды называют перлами и святынями разума. Считается, что обычному жителю не стоит даже пытаться понять деяния святых. Не стоит даже и прикасаться, т. к. от неумелых прикосновений святыни могут испортиться. Поэтому все святыни собираются в специальные дома (чаще всего – правильной кубической формы), а из квартала, окружающего такой дом, отселяются все жители. Именем святого называют университет или парк с синтетическими газонами, включают в программы обучения молодёжи несколько фраз, сказанных святым по тому или иному поводу, и начинают осмысленно и торжественно забывать его труды. Имя же святого приобретает постепенно очень большое значение в языке пустого города и наполняется таким количеством смыслов, что, будучи произнесённым, может означать все противоположности и их отрицание. Святых становится больше и больше.

Дожди

В пустом городе часто идут дожди. Дожди в пустом городе сильные, сырые и серые. В дождь жители выходят на улицы, полагая, что в такую погоду больше никто не высунет носа и не сможет присутствием и существованием нарушить целостность и самостоятельность чьей-либо личности. В дождь на улицах пустого города особенно многолюдно: каждый бродит под серыми струями, делая вид, что пытается убедить себя в необходимости одиночества и что одиночество приведёт его в состояние, которое можно квалифицировать как любую амбивалентную эмоцию и которое будет способствовать приведению разума в такое настроение, которое может породить мысли, говорящие, что тебе несколько лучше или хуже, чем обычно. Такое состояние сознания самоквалифицируется как временно нестабильное и не выдерживает даже секундной критики, но и доли секунды такого состояния хватает, чтобы оправдать дожди. Таким образом, пустой город устроен так, что дожди возможны и заметны.

Пустая Обитель

Некоторые люди, из ходящих по улицам пустого города, безоснавательно полагают, что Пустая Обитель населена существами (существом), которые (которое) может влиять на происходящее в пустом городе. Эти люди иногда вербализуют свои желания, обращаясь к этим существам (существу). Эти люди не являются жителями пустого города, несмотря на то, что их пространственно-временная локализация совпадает с пространственно-временной локализацией пустого города. Они часто пытаются заставить слушать себя, подходят к жителю пустого города и пытаются заставить жителя пустого города принять как истинные утверждения, не подкреплённые сколько-нибудь логичной, рациональной аргументацией и не подтверждаемые функционально (опытно). Эти люди невыносимы. Для жителя пустого города населённость/ненаселённость Пустой Обители не имеет значения.

1999

Враги

– Белое. Бе-ло-е.
– Простите?
– Я говорю: белое.
– Не смешно.
– А почему должно быть смешно, если я констатирую факт?
– Вы его не констатируете, а перевираете. Попросту – нагло лжёте. Потому что чёрное.
– Да как же чёрное, когда белое?
– Да где белое? Вот смотрите… тут темно?
– Темно.
– Тут вот чёрное пятно видите?
– Вижу.
– А вот сюда посмотрите – чёрное, как вороново крыло, так?
– Да, тут вы правы.
– И вот совершенно чёрные полоски, разве нет?
– Да, полоски – чёрные.
– Но полоски – чёрные?
– Хорошо, чёрные.
– Так выходит, что чёрное?
– По-вашему выходит, что да. Но это только потому, что вам выгодно всё белое очернить. А на самом деле всё-таки белое.
– Да вы же сами себе противоречите…
– Ничего подобного. Всё очень логично.
– Вас не затруднит пояснить?
– Хорошо… Вот смотрите… Белое?
– Ну, белое.
– А вот тут разве нет просвета?
– Несомненный просвет.
– А вот… вот… ВОТ! Смотрите, какая белизна! Вы даже щуритесь!
– Это муха в гла…
– Да какая муха! Не надо играть! Давайте, вот, у товарища спросим…
– Не надо у товарища… Ваши товрищи и чёрта готовы обелить…
– Но вы же щуритесь!
– Я щурюсь, потому что мне противно смотреть, как вы лжёте…
– Я лгу?.. Хорошо… Допустим… Тогда скажите, какой это цвет? Вот тут.
– Тут?
– Да.
– Вот тут?
– Да, вот тут.
– Вот этот цвет?
– Я сейчас уйду.
– Постойте… Хорошо… Это белый.
– Белый, как снег?
– Это ваша личная ассоциация.
– Но всё-таки белый?
– Белый, белый. Чего вы от меня хотите?
– Я хочу, чтобы вы признали, что белое.
– Ну, по вашей извращенной логике, которую вы хотите всем навязать как единственно верную, выходит, что белое. Но любой честный человек скажет вам, что чёрное и будет прав.
– Вы удивительный человек! Вы же только что сами признали, что белое!
– Это как посмотреть.
– С открытыми глазами смотрите.
– Я с открытыми глазами и смотрю.
– Вот сюда.
– Куда?
– Вот сюда.
– Постойте! Но я же совсем о другом! То, о чём вы говорите, совсем не важно!
– А что важно? Вот это?
– Это самое важное, что только может быть. Это просто мозолит глаза. И это чёрное. А ваше белое существует только в вашем воображении. Я его не вижу. Как и мои товарищи.
– А может вам с товарищами веки поднять? Вилами? Или сами глазки разуете? А то можем же ненароком и выколоть…
– Чем?! Вилами? Да ты вилы-то в руках держал? Интеллигент хренов. Ты их хотя бы по телевизору видел?
– Ты охуел, уёбище? Интеллигента, сука, нашёл… По себе людей судишь? Нормальный человек телевизор не вспомнит. Что – любишь зомбоящик гипнотизировать?
– А ты небось вечерами книжонки полистываешь?
– Ну, должен же кто-то быть хранителем фундаментального знания…
– Фундакакого знания? Это ваш имярек, что ли, – ментальное знание? Дурачок полуграмотный…
– Имярек – единственный в стране настоящий специалист в этом вопросе. И он сказал, что белое. Белое, как хуй.
– Бу-га-га. Вы, блять, с вашим имяреком хуй когда-нибудь видели? С какого это хуя хуй – белый?
– Правильный хуй – белый. Мы, в отличие от некоторых не имеем привычки облизывать чёрные хуи.
– А какие хуи вы имеете привычку облизывать? Белых медведей?
– Вы антисемит?
– Хотите об э… Бляяяять! Дайте мне номер вашего дилера! С каких это пор белые медведи стали евреями?
– Какие медведи? У вас галлюцинации? Вы хорошо спали?
– Белые медведи! Бе-лы-е!
– Вы же говорили, что чёрное. Значит, всё-таки притворялись? А теперь готовы взглянуть правде в глаза?
– Что чёрное? Медведи?
– Какие медведи?
– А кто это по-вашему? Семен Михайлович Буденный?
– Где?
– Вы о чём?
– Извините, отвлёкся…
– Ничего. Как вообще жизнь?
– Нормально. Сами-то как?
– Спасибо, ничего. Как работа?
– Работаем потихоньку. Тут, кстати, проектец один намечается. Обсудим?
– А как же наши разногласия по поводу чёрного и белого?
– Да кого ебёт это чёрное и белое…
– Ваша правда… А загляните ко мне в мыло.
– Угу.

Пасхальный Будда

– …и сущим во гробех живот даровав!

Стёпа и Серёга подпели тропарь и двинулись к выходу. Восклицания «Христос воскресе! — Воистину воскресе!» летели им уже в спину. Выходя на улицу, Стёпа, крявляясь, козырнул дежурившим у церковной ограды казачатам в синей форме и при шашках. Те очень серьёзно ответили тем же. Серёга едва сдержал приступ смеха. Но когда отошли от церкви на несколько шагов, оглянулся и заржал уже в голос.

– Да что ты, ей Богу. — Стёпа склонил голову набок и приподнял левую бровь. — Ну, козырнул пацанам, что такого?

– А? Да не, я не про то уже ржу. — Серёга отсмеялся, но говорил с трудом — рот то и дело растягивало в улыбку.

– А чего?

– Да так. Шутка в голову идиотская пришла.

– Ну делись давай!

– Да она в самом деле глупая. Музыкой, так сказать, навеяло. Знаешь, бывает такое — придёт в голову какая-нибудь чушь — и ржёшь. При этом понимаешь, что глупость, пошлость даже, а всё равно смешно.

Серёга почесал голову, развёл руками, пожимая одновременно плечами и вдруг опять заржал.

Стёпу начало заражать смехом — он уже тоже глупо улыбался, но сдерживал себя: ему казалось странным смеяться, не понимая причины смеха.

– Да что тебя рассмешило-то, гад такой, а?!

– Ну ладно. Ты это… тропарь вот… слова помнишь?.. спой.

Стёпа прихмурился и резко кивнул.

– Щас, – сказал он, – всё брошу и буду тебе петь.

– Тьфу, зануда. Ладно. Я сам щас. Ну, не спою, слова скажу… Вот. Помнишь же, как там: «Христос воскресе из мертвых, траляля… И — вот это важно — сущим во гробех живот даровав»?

– Ну?

– Вот, про живот тем, кто во гробех: вампиры просыпаются и обнаруживают, что беременны.

– Тю. — Стёпа скривился. — Херня какая-то.

– Ну. Я так и говорил. Хотя вообще, конечно, авраамическое чаяние загробной жизни неизменно подвигает ко всяким дурацким шуткам. Они так трогательно хотят жить после смерти, что иногда это даже красиво, но чаще жесть-жесть.

Смеяться уже не хотелось. Начались, как говорила их общая знакомая Рита, «мозги». «Ой, ребята, у вас опять мозги!» «Мозги» – это не обязательно что-то умное или требующее реальной интеллектуальной работы. Иногда просто какие-то логические цепочки, потоки ассоциаций. В общем, «мозги».

Стёпа молчал секунд тридцать. Тёрки о Боге, церкви, религиях и загробной жизни — дело такое, что, чтобы сказать что-то новое, — не для мировой гуманитарной и богословской мысли даже, а хотя бы для своих — надо подготовиться. Ничего однако не придумав, Стёпа решил перебросить инициативу Серёге:

– С авраамическими ты не соврал? Что там у евреев, например, с загробной жизнью? Я вот не знаю. С другой стороны, и буддисты хотят после смерти отправиться в Сукхавати, разве не так?

– Ну, не так. То есть, про евреев я в самом деле не знаю. По-моему, они на этом вопросе не заморачиваются. Хотя, как известно, тень Самуила являлась царю Саулу.

– Это откуда известно?

– Здрасьте. Из «Трёх мушкетёров».

– А! Ну да! «Тень Самуила являлась Саулу, и это догмат веры, в котором я не считаю возможным сомневаться». Конечно. А что насчёт Сукхавати?

– Сукхавати — говно.

– Очень по-дзэнски, котирую. А серьёзно?

– Серьёзно — в Сукхавати, в так называемую Чистую Землю, она же Западный рай, хотят амидаисты, которые ровно настолько же буддисты, насколько кришнаиты — последователи ведической религии. Поздний буддизм, исключая, пожалуй, радикальный дзэн, превратился в полнейшую религиозно-мистическую чушь. Будда говорил совсем о другом…

– Серый котейка в ботинок ссал…

– Чего?

– Да так. Цитата: «Кастанеда об этом ничего не писал — серый котейка в ботинок ссал». Откуда ты знаешь что говорил Будда? Сохранились диктофонные записи его студентов?

– Не язви. У меня просто есть моя собственная интерпретация раннего буддистского дискурса, моё ощущение Будды, если хочешь. В конце концов, едва ли не единственное полезное, чему учит нас амидаизм, – ежедневно упражняться в памяти о Будде, в размышлениях о нём. Они, правда, рекомендуют ограничиться упоминаниями Амитаюса, владыки Чистой Земли, но мне кажется более продуктивным вместо этого буддистского кришнаизма размышлять о самом Гаутаме и о природе Будды вообще, так что, серый котейка и в самом деле ссал в ботинок, то есть, я имею право говорить о желаниях Будды.

– Хуяссе. О желаниях Будды. О желаниях того, кто учил избавиться от желаний, фактически.

– А почему нет? Избавиться от желаний — тоже желание. Но не отвлекай меня. Я хочу сказать, что я понял, чего хотел Будда Гаутама, первый Будда. Он хотел умереть. Понимаешь. Подумай. Просто умереть.

– Э-э… Думаешь? А что ему могло помешать-то? Верёвку на шею — и кирдык. Или…

– Ну, давай-давай!

– Э-э… Сансара? Круг перерождений?

(закивал)

– Бля! То есть, в мире, где никто не сомневается в том, что живёт стотысячную жизнь и после смерти опять будет жить, чувак захотел просто умереть? Стать ничем?

– Ну да. Традиция более или менее отчётливо утверждала, что в жизнь нас возвращают привязанности. Хочешь всё время, скажем, мяса. Или ебаться. Вернёшься после смерти в тело кота — будешь жрать мясо и ебаться. Ну и тэ пэ: «Туп, как дерево, – родишься баобабом», любишь цитаты и штампы — редактором ежедневной газеты. И он решил избавиться от привязанностей, чтобы не возвращаться. Стать ничем. Умереть.

– Так. А зачем тогда «правильная речь» и тому подобное?

– Потому что жизнь — страдание.

– Не понял. Какое-то «у верблюда два горба, потому что жизнь борьба» получается. Ну, страдание — а правильная речь зачем?

– Потому что смерть — избавление от страдания. Но умирать, мучаясь, как и жить, мучаясь, что одно и то же, не хочется. Неправильная, то есть эмоциональная, злая, невзвешенная речь умножает страдания — и того, кто говорит, и того, кто слушает, а главное — тех, кто принимает её как руководство к действию. Будда хочет умереть навсегда, потому что жизнь — страдание, но пока он жив, он хочет страдания минимизировать.

Отбивка пейзажно-портретной хуйнёй. Герои идут молча, сморкаются и засматриваются на звёзды.

– Занятно. Слушай. А ведь выходит, что ты не первый это понял.

– Наверняка. Я даже думаю, что все, кто хоть сколько-нибудь серьёзно интересуются темой, давно в курсе.

– Ну да. Наверное. Я просто конкретное вспомнил. Вот смотри. Дзэнское пожелание: «Встретишь Будду — убей Будду». Это же никакая не рекомендация не зазнаваться и не решать, кто есть Будда, а кто нет и кто есть кто вообще. Это тупо предложение помочь Будде осуществить единственное желание. Он хочет умереть — сделай доброе дело — убей его.

– Ну да. Избавь заодно мир от нытика, для которого жизнь — страдание.

– Мочи козлов, в общем.

(ггг)

– Выходит, что дзэнцы — экстремисты. И разжигают всякую неприличную фигню в отношении социальной группы «будды».

(бугога)

– А вообще Будда, конечно, был царевичем. А потом отшельником. Только с таким опытом можно придумать, что единственный способ избавиться от страданий — не быть. А вот амидаизм с его желанием Чистой Земли, где все сидят в лотосах, чья сердцевина устлана бриллиантами, как мне кажется, могли придумать только крестьяне. Что за срань, представь, на коврике из брюлья восседать — это ж какую жопу надо иметь. Только, только те, кто этих бриллиантов в глаза не видел, мог такое придумать. Им, наверное, казалось, что бриллианты — это вроде ярких тряпок.

– Хуй знает. Может, это всё-таки символ. Вообще мне кажется, что с амидаизмом тоже не всё просто. Едва ли продвинутый амидаист верит в загробную жизнь. Чистая земля — это скорее состояние сознания, чем «чаяние жизни будущего века».

(тут читателю нужно навязать небольшую паузу)

– Мда. Насрать, конечно, на роль буддизма в Индии и прочих китаях, но то, что есть некая неатеистическая традиция, которая в нашем, охуевшем от страха смерти мире время от времени напоминает, что смерть — это нормально, а жить после жизни, пожалуй, даже западло — это здорово. Атеизм ведь тоже — заморозка проглицериненных трупов, медицина, чудеса науки. А тут просто всё – живи. А потом умри. И не звони сюда больше, сука.

– Ладно, короче, мне тут поворачивать.

– Ок, давай. В следующий раз к методистам сходим — про шиваитов поговорим. Г-г-г.

Серёга (или Стёпа, надо будет потом посчитать реплики) остался один и пошёл чуть быстрее. Через квартала полтора на перекрёстке его догнал какой-то калмык. Сперва он шёл на расстоянии, потом подошёл ближе.

– Слушай, – сказал калмык, – А давай рядом пойдём? Вдвоём безопаснее.

– Ну давай, чё. Тоже с Пасхи?

– Чё? А… Не. Я не с Пасхи. Я же буддист.

Серёга (или Стёпа, похуй) повеселел.

– Буддист? Данунафиг? Правда?

– Ну да. Я же калмык. Мы буддисты.

– Круто. Слушай, буддист, скажи, а ты умереть хочешь?

Калмык резко остановился, испуганно посмотрел на Стёпуилисерёгу несколько мгновений, а потом неуклюже развернулся и быстро куда-то побежал.

– Вот блять. Хуйня какая. — Стёпа (допустим) с досады сплюнул. — Спугнул Будду.

Он сложил руки рупором и закричал вслед убегающему буддисту: «Ом мани падме хум, чучело!»

Кириллова вера

– Вы хотите в ад?

– Простите, что? — Кирилл пробудился от тяжкой транспортной дремоты и подумал, что ослышался: странно ожидать от случайной попутчицы по электричке таких вопросов.

– Куда? В ад, вы сказали?

Перед ним сидела молодая красивая девушка с тёмно-русыми волосами и каким-то усталым, замученным даже выражением лица. Будто не спала несколько дней и много работала. На первый взгляд — какой-то клерк. Что ж, с таким лицом можно и про ад спросить.

– Да, – она тяжело кивнула. — В ад. Вы хотите в ад?

– А вы что — можете устроить?

Кирилл повеселел. Он тоже адски устал сегодня — четырнадцать точек установил, шутка ли! — а тут красавица-попутчица, да и тема не самая избитая.

Ну удивление, девушка его шутку не оценила. Напротив — тихо вздохнула и стала выглядеть ещё более уставшей — будто шутки её тоже давно утомили. И вдруг резко подняла голову и посмотрела на Кирилла решительно и… как бы сказать… в общем, так смотрят на работу — будто говоря себе: да, я устал, но я вот сейчас взял себя в руки и всё сделаю.

Кириллу стало даже немного не по себе. Он подумал было уклониться от разговора — просто прикрыть глаза и притвориться, что дремлет, но не успел: собеседница опять заговорила.

– Вы, – сказала она громче и более звонким голосом, чем раньше, – не можете хотеть в ад. Вы ведь там не были?

“Чёрт, к чему это она?” — подумал Кирилл, а вслух сказал:

– Мне завтра к десяти.

– Что? — переспросила, не поняв, о чём он, странная спутница.

– Не обращайте внимания. Так, вспомнилось… Нет, конечно, я не был в аду. Но я и, например, в Китае не был. Но я туда, тем не менее, хочу.

– Но ведь в Китае вас не будут подвергать невыносимым мучениям, правда? — Она смотрела ему прямо в глаза и, кажется, даже не моргала.

– Кто знает… – начал возражать Кирилл, но одёрнул сам себя — “Господи, о чём я разговариваю? Зачем? С кем?” — и в свою очередь перешел к вопросам:

– Девушка, простите, что вам нужно?

Собеседница потёрла ладонями лицо, прогоняя усталость, потом расправила плечи, посмотрела несколько секунд на бегущий за окном серый пейзаж и, переведя взгляд опять на Кирилла, ответила:

– Я заметила, у вас под рубашкой православный крест. А вы знаете, что католики и православные — это язычники, отошедшие от истинного христианства? Следуя их учению, вы попадёте в ад, и вас там будут вечно истязать дьяволы. Вы этого хотите? В рай попадут только те, кто спасён. Вот, например, вы крестились полным погружением в воду или нет?

Кирилл опешил. Крестик ему на шею повесила Тлон, специалист по здешней культуре, когда снаряжала для высадки. Сказала, что это символ одной популярной среди местных общественной организации — из тех, что строятся на непонятном феномене фанатичного доверия различным комплексам недостоверной информации или даже откровенно фантастических измышлений. Тлон уверяла, что у Кирилла “типично славянский антропотип” и что крестик на серебряном шнурке и пойдёт ему, и добавит его облику “культурной достоверности”. На опасения Кирилла, что он, мол, может сплоховать, если члены сообщества заметят крестик и захотят обсудить с ним что-то касающееся заведенных в их организации порядков, а то и потребовать их выполнения, Тлон ответила, чтобы он не волновался, и переслала ему файлик, – в котором в общих чертах описывалось “вероучение” (перечень заведомо недостоверных фактов, которым следует доверять) этой организации.

– Прочти это, – Тлон улыбнулась, – и ты будешь знать о православном христианстве больше, чем большинство твоих номинальных “единоверцев”. Они сейчас причисляют себя к этой организации и носят её знаки отличия больше по традиции. Вроде как наши межпланетные связисты номинально считаются геометрами и носят на себе циркуль.

Справку Кирилл прочёл, так что о рае и аде кое-какое представление имел. То есть, он по-прежнему не понимал, как можно принимать это всё всерьёз, но как метафоры ему это даже нравилось. Ещё из файла Тлон он узнал, что носит не просто земное и кодерское, но ещё и “христианское” имя. Его родители увлекались инопланетными системами передачи информации и назвали его в честь изобретателя одной из них. Оказалось, что этот кодер тоже принадлежал к организации “христиан” и даже систему свою придумал специально для отображения её “вероучения” на языке славян. Тех самых, на которых, по мнению Тлон, Кирилл был похож.

За четыре с половиной месяца командировки Кирилл успел убедиться в правоте слов Тлон: никто не обращал на его крестик внимания, никто, даже те, кто сами носили крестики, не пытался заговорить с ним о чём-то “христианском”, всё было спокойно. Он даже пару раз осмелился зайти в “церкви” – специальные здания, предназначенные для “христианских” психотехник. В церквях было красиво. Один раз там что-то пели, Кирилл послушал, большей части слов не понял, но музыкой вполне насладился. Оба раза он заметил, что по помещению ходят несколько человек, которые ведут себя точно так же, как и он — слегка удивлённо глазеют по сторонам, разглядывают картинки на стенах и детали интерьера и, в общем, не скрывают, что если и не впервые здесь, то бывают нечасто. На некоторых из них тоже были крестики. Всё это Кирилла успокоило.

И вдруг такие вопросы и такой напор. Он не очень понимал, что делать и что говорить. Кто эта девушка? Представитель какой-нибудь “христианской” комиссии? Может, организация, хоть и пришла в упадок, но ещё пытается следить за своими членами? Просто, не успевает за всеми, а ему как раз “повезло”? Не похоже, чтобы его собеседница болтала от нечего делать. Всё говорило в пользу того, что она на работе, а он, Кирилл, её работа. Надо что-то отвечать. В файлике Тлон была информация о “крещении”, действии, обязательном при вступлении в организацию, но Кирилл совершенно не помнил, как там обстоят дела с водой, а, если честно, и вообще не припоминал об этом действии ничего, кроме того, что оно обязательно. “Почему она с таким ударением сказала про полное погружение? — спрашивал он сам у себя. — Так именно и надо или наоборот — так нельзя? Эх, почему с Тлон можно связаться только через два дня, в здешний “понедельник”, и только с главной точки? Мне бы сейчас очень не помешала бы культурологическая консультация!” Кирилл решил действовать наобум.

– Да! — Ответил он своей мучительнице. — Крестился, конечно! Конечно полным погружением!

Девушка недоверчиво прищурилась.

– Вы, наверное, крестились в Крещение?

Кириллу опять показалось, что он не расслышал.

– Что вы сказали?

– Я говорю, – повторила попутчица, – вы, наверное, крестились в Крещение?

Мозг Кирилла бешено заработал вхолостую — он прокручивал только что услышанную фразу вновь и вновь, но она всё равно оставалась бессмысленным набором слов: “крещение” — действие, совершаемое при принятии в организацию, “креститься” — это и есть “делать, совершать крещение”… Или как там у них? “Принимать крещение”? Но что значит “креститься в крещение”? Бред какой-то. Кирилл предположл, что столкнулся с омофонами. В его родном языке тоже были слова, звучащие одинаково, но означающие совсем разные вещи. Тут, вероятно, было то же самое, но он не настолько глубоко владел русским словарём и местным культурным бэкграундом, чтобы хотя бы предположить, о чём идёт речь. Но девушка-то владеет всем этим хорошо и наверняка её предположение верно. Хорошо или плохо, то, что она предполагает, – другой вопрос. Сейчас надо, как здесь говорят, “не спалиться”.

– Да, – подтвердил Кирилл, – крестился на крещение… в крещение.

– В проруби? — продолжила интересоваться предполагаемая проверяющая.

Кирилл хорошо знал, что такое прорубь.

– Э-э… Вы смеётесь?

Девушка приподняла брови.

– Почему же? У православных ведь принято в Крещение креститься в проруби. Да и мы тоже крестимся в проруби зимой. Не все, конечно. Кто хочет. А так обычно арендуем бассейн. Или в аквапарк ходим. Вот чем меня всегда поражают православные, так это тем, что вы о своей религии совершенно ничего не знаете.

Тут Кирилл запутался окончательно:

– Погодите, а вы не православная?

– Я — христианка.

– А разве это не одно и то же?

Девушка закивала головой.

– Ага-ага-ага! Православные всех пытаются убедить, что только они — церковь, а все остальные — секты. Только они — христиане, а остальные еретики. А сами между прочим яйца красят! Это по-вашему христианство?

– С моими яйцами всё в порядке! — Кирилл поспешил отмежеваться от этой дикости, но девушка опять, похоже, была недовольна.

– Глупая и пошлая шутка.

– Извините, я нечаянно. — Сказал Кирилл, несмотря на то, что и не думал шутить и в чём шутка, не понял. Девушка тем временем задавала новый вопрос и опять буравила своего собеседника взглядом, будто бы говорящим: “Я так устала! Откуда вы такой глупый на мою голову!”

– У нас идёт внутренняя полемика — признавать ли православное крещение крещением, если обряд совершен со взрослым человеком полным погружением в воду. Большинство наших старших проповедников считает, что тут главное — с какими мыслями, с каким сердцем человек это делал. Скажите, вы крестились во Христе?

“Она не проверяющая. Она из какой-то конкурирующей организации. — Понял Кирилл. — И, похоже, тот уровень знаний о “вероучении”, который я демонстрирую, как раз характерен для рядовых членов моей организации. Непонятно только, есть ли у неё какие-то полномочия”. Кирилл не был специалистом в области культуры, не и был ксенолингвистом или знатоком местной политики. Он был связистом, мастером установки и настройки микроточек. Он довольно неплохо выучил здешний язык, чтобы сильно не выделяться, научился носить местную одежду и есть местную еду, и этого хватало. Большой город, в который его командировали, по сути своей почти ничем не отличался от почти любого, наверное, большого города на его родной планете. Типичная суета мегаполиса, типичные горожане, очень много приезжих. Ляпы и странности, которые он время от времени допускал в повседневной жизни, мало отличались от ляпов и странностей здешних провинциалов, приехавших в мегаполис делать карьеру и искать счастья, или, по меньшей мере, от ляпов и странностей здешних иностранцев. Потому что большой город есть большой город, а горожанин есть горожанин. Кирилл был горожанином и почти не ощущал, что он на чужой планете. Он просто жил и работал. Местные жители сейчас активно подключались к новой сети связи. Для его миссии эта мода была настоящей находкой: он устроился в туземную компанию, занимающуюся этими подключениями, тянул кабели к домашним компьютерам горожан, настраивал нехитрое программное обеспечение, а заодно, насколько это возможно незаметно, ставил в их системы микроточки. Практически, его работа мало отличалась от работы его коллег-землян, с которыми он быстро сдружился. Не слишком близко, но достаточно, чтобы иногда выйти вместе в город, погулять, попить слабых жидких наркотиков. Вникать в ту самую культурологию, специалистом по которой была Тлон, ему не было надобности: он с ней почти не сталкивался. Иногда у него спрашивали, что он думает, например, о политике Газпрома на Украине или о шансах “Локо” на победу в ближайшем матче, но это было просто — можно было дать совершенно любой ответ и потом спокойно слушать, как твой собеседник, довольный тем, что разбирается в таких вещах лучше тебя, излагает свою точку зрения на вопрос, которая, кстати, тоже совершенно не должна была хоть как-то вообще соотноситься с истинным положением вещей. Последнее было видно по лицам собеседников: на самом деле им было плевать и на Украину, и на матч “Локо”, что бы ни означали эти слова.

В данном случае всё было сложнее: девушка в самом деле нервничала, беспокоилась о предмете своей речи. Кроме того, она заговорила обо всём этом с незнакомцем и вела себя строго и властно — как милиционеры, здешние стражи порядка. Кирилла это нервировало. “Значит, она спросила, крестился ли я во Христе?” Фраза была непонятной. Христом (начальная форма не “Христ”, как можно было бы предположить, зная правила русского языка, а почему-то “Христос”) называли основателя организации, члены которой носили крестики. Там была кровавая история с казнью путём прибивания к большому кресту. Оттуда и символ. Типа, напоминание. Как можно что-то делать в Христе, Кирилл не понимал. Наверное, это какой-то архаический или зашифрованный оборот. Что на это можно ответить? Очевидно, “да” или “нет”. Но какой ответ правильный? У Кирилла уже гудела голова, он люто устал.

Вдруг он представил, как они выглядят со стороны: два измученных уставших человека смотрят друг другу в глаза и разговаривают. При этом одна раздражена, а второй испуган. Жалкое зрелище. Ему надоело играть.

– Простите, – спросил он прямо, – Вы хотите применить ко мне какие-то санкции?

– Санкции? — Переспросила девушка.

– Ну, да. Вы собираетесь меня арестовать? Донести властям? Что вы хотите сделать?

– Вы-ы… Вы шутите?

Её вопрос прозвучал очень неуверенно: с таким выражением лица и таким голосом не шутят.

– Нет, я не шучу. Я приехал издалека и совершенно не знаю здешних порядков. Вы строго спрашиваете у меня о вероисповедании, сердитесь. И мне интересно знать, обязан ли я отвечать на ваши вопросы и можете ли вы меня как-то наказать за неправильные ответы.

Говоря это, он отвёл глаза, а когда закончил говорить, шумно, со свистом выдохнул излишек воздуха, набранного заранее в грудь для произнесения этой решительной фразу на одном дыхании. Выдох получился больше, чем вдох, и Кирилл закашлялся и покраснел.

Девушка ещё пару секунд пыталась убедить себя, что её собеседник шутит, но для шутки он слишком по-настоящему психовал.

– Господи, откуда же вы приехали?

– Я вырос на Питкэрне.

Это была легенда на крайний случай: Питкэрн — далёкая микроскопическая британская колония, состоящая из единственной деревни на пяти малюсеньких островках в Тихом океане. На континенте, на котором работал Кирилл, о Питкэрне вообще мало кто слышал.

– Где это?

Он объяснил.

– А какой там язык? Английский?

– Питкэрнский. Это англо-таитянский пиджн, который не понимают ни англичане, ни таитяне.

– Знаете, – девушка, кажется, впервые за время их разговора улыбнулась, – Это звучит как плохая легенда для разведчика или диверсанта, которому надо как-то объяснить свои странности.

Кирилл напрягся. Девушка рассмеялась.

– И что, – спросила она сквозь смех, – на вашем Питкэрне исповедуют православие?

– Нет-нет, – Кирилл чувствовал, что опять говорит что-то не то. — Я уже здесь вступил.

– Вступил?! Вы и правда не русский. Какая у вас на Питкэрне национальность?

– Питкэрнцы.

Девушка засмеялась опять.

– Ожидаемо. А религия у вас там какая?

– Ну-у… у нас там своя…

– Дайте, я угадаю… питкэрнская? Да не волнуйтесь вы! — Заметив, как Кирилл сильно нервничает, она поспешила его успокоить. — Даже если вы американский шпион, я вас не сдам. Нет ни эллина, ни иудея, слышали? Вижу, что нет. Что, впрочем, говорит о том, что если вы и шпион, то не американский. А то бы наверняка слышали… Питкэрнец, надо же… Как же вас угораздило — в православные?

– Мне сказали, – здесь Кирилл решил быть честным, – что у меня славянский антропологический тип и что мне пойдёт быть православным.

– А, ну да. — Девушка усмехнулась. — “Русский значит православный”. Отвратительный миф. Ничего общего с христианством. Меня, кстати, Алёна зовут.

– Очень приятно, – заученной формулой на автомате отреагировал Кирилл, – Кирилл.

– Это питкэрнсоке имя?.. Ладно, ладно… – она дважды махнула кистью руки. – Кирилл, давай, на “ты”?

– Давай.

– Скажи, Кирилл, ты хочешь в ад?

– А что — ты можешь устроить?

Алёна покачала головой, но уже значительно более доброжелательно.

– Не со всем можно шутить. Тебе далеко ещё ехать?

– Прилично.

– Тогда слушай меня внимательно…

В понедельник Кирилл пришёл на работу пораньше и попытался с главной точки связаться с Тлон, но связист Драво сказал, что Тлон спит и что будить он её не намерен, потому что заводить на станции врагов — гиблое дело. Спросил, есть ли проблемы по точкам, но с точками всё было в порядке. Кирилл отключился и стал готовиться к выезду. Через час пришёл Лёха, напарник. Как всегда по понедельникам у Лёхи болела голова. Он запер их с Кириллом комнату изнутри и всё время до выезда пил принесённые с собой лёгкие наркотики. Уже в машине, заметив, что взгляд Лёхи прояснился, а на губах его заиграла привычная ухмылка, Кирилл осмелился заговорить.

– Лёха, поздравь меня, я спасён.

Лёха вперил в Кирилла недоумеващий взор.

– Чё? — спросил он.

– Ну, это… Я… я принял крещение полным погружением в воду и отрёкся от сатаны, а потому, если теперь буду себя хорошо вести, не попаду после смерти в ад.

– А… – Лёха выпятил вперёд нижнюю губу — с такой миной он обычно размышлял. Через пару секунд он пожал плечами:

– Ну-ну. И как прошло погружение? На минные балки не заплывал?

– Э-э… нет.

– Ну и молодец.

– Угу. – Буркнул Кирилл. — Спасибо.

Лёха покачал головой, демонстрируя то ли изумление, то ли восхищение.

– Не, Кирюха, я с тебя хренею! То ты мужик как мужик, а то такое отчебучишь — чисто блаженный! Вот скажи мне, попасть куда-то после смерти — это как? После чьей смерти?

– Ну, после моей… Жизнь после смерти…

– Ну что ты несёшь, а? “Жизнь после смерти!” Ты в этом словосочетании никаких противоречий не видишь?

Кирилл видел.

– Понимаешь, Лёша… христиане верят…

– Стоп! — Указательный палец Лёхи замер у Кирилла перед кончиком носа. — Повтори!

– Христиане верят…

– Правильно! — Лёха пылал полемическим задором. И не скажешь, что этот человек только что стонал и пытался спрятать от себя собственную голову. — А скажи мне, мил человек, что значит “верить”?

– Верить — значит считать нечто истинным, не имея для того достаточных оснований, – отчеканил Кирилл.

Лёха присвистнул.

– Ого. Вот ведь как человек излагаешь! Даже я бы так не смог. Чётко, красиво… Ну и как это можно, скажи мне, так хорошо всё понимая, куда-то там креститься? Да ещё с погружением…

– Ну я это… – Кирилл приготовился ко второй в своей жизни серьёзной дискуссии о вопросах, касающихся удивительных земных организаций. — Тут, в общем, девушка одна, мы в поезде познакомились…

– Тю! Так тебя тёлка втянула? — Лёха хлопнул Кирилла по колену.

– Ну да.

– Так и сказал бы сразу! А то я аж испугался за тебя. И за себя. Мне, знаешь, все эти, которые верующие с погружениями, – чисто что инопланетяне. А мне, типа, в хуй не упёрлось с инопланетянином в паре работать, я, типа, мозг берегу. Он мне дорог, как говорится, как память… Э! — Лёха замахал рукой перед глазами Кирилла. — Ты чё зависаешь? Ну расскажи, чё за тёлка, а? Э-э… Алё-о…

Кирилл вздохнул.

– Да тёлка как тёлка. Устал я тут, Лёша. Домой хочу. В Петербург. В начале месяца, наверное, напишу заявление да и поеду.

– В Питер? И хули там? Странный ты человек, Киря… Да и все вы, питерские… Ладно, хватай катушку. Приехали.

Живот Бога

– Тимофей, готов?

Рамачандра, единственный из рядовых бхакти глава семейства, грихастха, оставленный Бхаллатией на эти дни старшим прабху, выглядывал из главной комнаты и жестикулировал Тимохе.

– Готов! — Отозвался Тимоха.

– Молодец. Давай, пошёл.

Из главной храмовой комнаты доносились слова Чандана Ишвары:

– Сейчас мы подадим вам угощение, но прежде мы должны по всем правилам предложить его Господу Кришне. Угощение, предложенное Господу Кришне, становится святым прасадом. Вкушающий его освобождается от дурных кармических последствий на пятьдесят пять тысяч жизней. Если вы едите дома, вы можете просто сказать: “Дорогой любимый Кришна! Пожалуйста, прими эту пищу!” Но здесь сегодня мы сделаем всё как положено. Повторяйте за мной.

И Чандан Ишвара запел:

– МахА прасАдам говиндЕ…

– Маха прасадам говинде… – вторил ему вразнобой хор внешних.

– НамО брахмАни вайшнавЕ… – пел Чандан Ишвара.

– Намо брахмани вайшнаве… – повторял хор.

Тимоха с подносом, на котором в подставках для яиц находились пробы ста восьми блюд, вошёл в главную комнату и зашел за алтарь.

– Свальпа пуньява тамраджам! — пел Ишвара.

Хор повторял за ним. Повторял и Тимоха. Тимоха был единственным прабху при храме, которому Бхаллатия так и не придумал правильного индийского имени. И он не мог понять, почему. Среди вайшнавов была неписанная традиция — брать себе новое имя, начинавшееся с той же буквы, что и старое кармическое. Так, например, Бхаллатия по паспорту был Борисом, Рамачандра — Романом, Ишвара — Игорем. Тимоха просто не верил, что Бхаллатия не может найти нужного имени на “Т” во всех этих бесконечных индийских книжках. Наверняка же есть какое-нибудь Таттва-чего-то-там… Похоже, Бхаллатии просто не было до Тимохи дела.

До него вообще мало кому было дело. С раннего детства он целыми днями болтался во дворе. В представлении его матери воспитание сводилось к питанию, а питание, в свою очередь, к картошке с котлетами из хлеба, лука и запаха каких-то мясных отходов. Собственно, однообразие домашней диеты и занесло его в своё время к вайшнавам. Пацаны сказали, что нашли место, где можно на халяву некисло пожрать, и позвали Тимоху с собой. Конечно, он пошёл. И попал в сладкий тяжелый плен к Сознанию Кришны. Потому что картошку с котлетами он видеть уже не мог, а таких разносолов, как подавали гостям “кришноиды” (так пацаны называли странных людей в экзотической одежде, к которым привели Тимоху), не только не видел, но и представить не мог. А ещё он не мог представить, что во время одного приема пищи может быть подано столько блюд. Он раньше, наверное, за всю жизнь столько не то что не пробовал – не видел. Правда, гостеприимные хозяева хотели, чтобы их гости, прежде чем примутся за еду, спели с ними несколько странных нерусских песенок под аккомпанемент длинных барабанов и маленьких тарелочек, но это была такая мелочь… За такую еду Тимоха готов был не только петь, но плясать, ходить колесом, что угодно… Особенно его поразила райта — салат из порезанных кусочками фруктов, залитых домашним йогуртом. Подавали гостям и котлеты. Только сделаны они были не из хлеба с мясом и луком, как у мамки, а — Тимоха офигел, когда ему сказали, – из молока. И были, представьте себе, вкусными. У людей в оранжевых тряпочках был тогда какой-то праздник, кормили они от пуза. Тимоха уплетал за обе щеки, не отставали и пацаны. Джекичан, длинный раскосоглазый студент, живущий в соседнем подъезде, вдруг дернул Тимоху за рукав и, не прекращая жевать, спросил:

– А знаешь, что это мы сейчас едим?

Тимоха уставился сперва на Джекичана, потом в свою тарелку. То, что он ел, было вкусно, но что это было, он, хоть убейте, не имел понятия.

– Не знаю, – ответил он, – Этот, главный, объяснял вроде, но я, типа, не слушал.

– Да нет, – ухмыльнулся Джекичан. — Я не в смысле рецепта. Знаешь, как это всё, вся эта еда вообще называется?

– Они говорят… «прасад», что ли?

– Правильно. — Ухмылка Джекичана стала еще ухмылистее, а азиатские глаза такими, какими они, наверное, несколько столетий назад казались всем русским людям всегда — злыми, как у чёрта.

– Правильно, – повторил Джекичан. — А по-русски как это называется, знаешь?

«По-русски! – подумал про себя Тимоха. — Чурка узкоглазая». А вслух спросил немного раздраженно (ему не нравилось, что ему мешают есть):

– Ну и как?

– Идоложертвенное! — Ответил тогда Джекичан и почему-то заржал.

– Чё ты ржёшь-то? — Поинтересовался Тимоха.

– Да так. Для православных христиан — вкушать идоложертвенное — страшный грех. А у этих — типа, за полсотни жизней с тебя все грехи списывает. И только мне — похуй.

– Мне тоже похуй. — Тимоха поспешил присоединиться к тому, что ему показалось крутостью. Но тут же задумался. О том, что скостить столько грехов — это, наверное, очень здорово.

В общем, скоро он стал завсегдатаем вайшнавских (теперь он знал правильное название) пиршеств, начал оставаться после них на проповеди, обрил голову, завел себе индийскую одежду-дхоти и вообще втянулся. Он перестал есть мясо, почти перестал бывать дома. Теперь он знал, что верить в Кришну — круче, чем смеяться над теми, кто верит. Вот они — внешние — приходят, едят прасад на халяву, думают, что хорошо устроились, радуются, а потом опять возвращаются в свою дурацкую жизнь — к котлетам из лука. А ведь лук принадлежит гуне невежества. Конечно, мы им говорим, что прасад снимает с них дурные кармические последствия за тысячи жизней. Большинство из них не верит. Дураки. Но даже те, кто верит, но не посвящает всего себя Кришне, – тоже дураки. Они ведь не знают, сколько жизней они уже живут. Может, они были из жизни в жизнь вредными микробами. По тысяче жизней в неделю. И священный прасад снимает с них те, старые, микробные кармические последствия. И его за всю жизнь не съешь столько, чтобы добраться до дурной кармы собственно этой жизни! Нет. Только деятельная, как говорит Бхаллатия, любовь к Кришне может гарантировать попадание на райские планеты. А на райские планеты Тимоха очень хотел. Потому что на райских планетах все подобны Кришне и живут подобно ему. А главное, что делает Кришна в жизни, типа, – он развлекается. В том числе и с тёлками. В смысле с девками. Хотя, черт его знает, он же бог… может, ему и с коровами хорошо. Но чтобы узнать, надо петь баджаны, плясать в киртане и распространять ведическую литературу. Все время думать о Кришне, все время любить его, как любили его гопи — древнеиндийские девушки-пастушки. И Тимоха плясал, пел, распространял, думал и любил.

Одна беда — в пиршествах для внешних он теперь не участвовал. Вернее — участвовал, но только в качестве прабху, предлагающего прасад Кришне. Ему доверили заносить поднос с образцами всех блюд за розовую занавеску, за которой скрывался алтарь с мурти. И пока кто-нибудь из старших прабху совершал словесное предложение, распевая вместе с внешними прасадный баджан, он, Тимоха, предлагал Господу собственно пищу как таковую.

Но ел он теперь меньше. Пока внешние вкушали щедрое угощение преданных, сами преданные, все кроме одного, удалялись в другую комнату храма и ели там отдельно. Ели вкусно, но очень скромно. Более чем скромно. Тимоха все время оставался голодным. А глядя, как пируют внешние, и вдыхая запах “образцов”, который он чувствовал даже сквозь дым ароматических палочек в алтаре, терпеть голод было особенно тяжело.

Вот и теперь он стоял в алтарной, держал поднос с едой, слушал, как козлиный хор внешних повторяет за Ишварой “Кришна барадоямой!”, и хотел есть. И любил Кришну. И Бог снизошел до своего преданного — Сам Кришна сделал желание Тимохи Своим желанием, а желудок Тимохи — средоточием Своих ощущений. Бог стоял в алтарной за розовой занавеской, слушал, как люди воспевают Его имена, и вкушал предложенную ими пищу. Бог примостил поднос на алтарной полочке, потеснив пару Своих мурти. Он брал с него одну за другой маленькие розеточки для яиц, подковыривал языком лежавшую в каждой горку еды, тщательно пережевывал, глотал, а потом вылизывал розеточку. Преданные по-настоящему любили своего Бога и приготовили для него вкусную еду. Бог хотел съесть её всю. Хотел — и съел. И рассеялся, оставив своему преданному Тимохе ощущение сытости и благодати. Тимоха вышел с подносом из алтарной, юркнул в коридор и наткнулся на Рамачандру.

Рамачандра удивленно посмотрел на поднос с вылизанными розетками.

– Э-э… – Неуверенно протянул он. — Кришна съел?

Тимоха кивнул и получил от Рамачандры увесистый подзатыльник.

– Охламон. — Сказал тот неожиданно зло и быстро вошел в комнату, где кормили внешних.

У Тимохи на глазах выступили слёзы. “За что? — Думал он, – Это же не я! Это Кришна! Бог!” Он забежал в гардеробную, бросил там поднос, быстро обулся, накинул прямо на дхоти куртку и выбежал на улицу. Там дул сильный промозглый сырой ветер. Тимоха пошел, шлепая по лужам, вдоль невысоких одноэтажных домиков. Ощущение блаженной сытости в животе сменилось сперва тяжестью, потом резью, потом они объединились и стали крутить и рвать его изнутри так, что в глазах темнело и шаг становился неровный. Хотелось пить, но в карманах не было ни копейки. Возвратиться сегодня в храм он не мог. “Домой!” — эта мысль зажглась где-то в левой части головы и начала сверлить глазное яблоко, ища выхода на свободу. Тимоха побежал. Резь в животе несколько раз так дергала его изнутри, что сбивала с ног. Он падал на мокрый асфальт, поднимался и снова бежал. К рези и тяжести добавился жар. Он стал волнами подниматься от живота к горлу и выше – мозгу, ко лбу. Через десять минут измученный Тимоха влетел в квартиру матери, ввалился, чуть не снеся крашенную серо-белой краской картонную дверь, в ванную, упал на колени, открутил кран с холодной водой и начал пить. Желудок, бывший несколько минут желудком Бога, не хотел остывать. Холодная вода втекала в него, касалась его раскаленных стен, охлаждала их на долю секунды и будто исчезала куда-то. “Он ещё здесь! — мелькнула мысль. — Он пьёт мою воду!” Тимоха с трудом оторвался губами от крана и хрипло проорал в потолок:

– Отда-ай во-о-оду!

Через мгновение его вывернуло. Сначала его рвало почти чистой водой. Потом пошло что-то желтое с изжелта-чёрными слизистыми сгустками. Ни следа той пищи, что Бог ел в алтарной, в рвоте не было. Когда рвота прекратилась, обессилевший Тимофей упал на пол в ванной и отключился.

Пришел в себя он на своей постели, укрытый до середины груди легким одеялом. Рядом сидела мать и, что-то причитая, мелко-мелко крестила его всего с головы до ног.

– Очухался, слава те господи, – заговорила мать, увидев, что Тимоха открыл глаза. — Доктор сказал — острого-пряного разного тебе нельзя. Сказал, надо анализы сдать. Может язва быть. А у этих же твоих, у них острое всё, они ж азиаты…

– Идоложертвенное. — Сказал Тимоха.

– Что? — Не поняла мать.

– Идоложертвенное, – повторил он. — Это не потому, что острое. Это потому что идоложертвенное.

– А что ж ты жрёшь дрянь-то всякую, если знаешь, что оно гадость какая-то! Вот, лучше я тебе сейчас котлетку в мисочке разомну. Я на пару приготовила: доктор сказал, что жареные нельзя.

– Мам…

– Что тебе?

Тимофей с трудом повернулся на правый бок и посмотрел на мать — она продолжала, сама того не замечая, меленько осенять его крестным знамением.

– Ма, а православные котлеты с луком едят?

– Да я ж откуда знаю, господи! Зачем оно тебе надо-то?

– Да так… Ладно, давай, свою котлету, что ли… Есть хочется, совсем обессилел.

Мать немедленно встала и ушла в кухню. “Маха прасадам Говинде…” — привычно зазвучало в голове у Тимохи.

– Нахуй. — Резко оборвал он сам себя вслух. — Нахуй.

Гуру

– Молодой человек! Вы далеко собрались?

Я огляделся. Вахтер сидел почему-то не за столиком у входа, а в тёмном углу в кресле и оттуда, как затаившийся хищник, нападал своим скрипучим голосом на вошедших.

– Я это… тут у вас… интегральные универсалисты…

– А, секта… Это на второй этаж, направо, там до конца.

– Спасибо.

Я побежал по темной лестнице. Быстро, потому что опаздывал. Хотя я интересовался сектами не первый год, то, с каким миролюбием произносили слово «секта» простые русские мужчины, не переставало меня удивлять. Удивляло меня это на фоне интонации, с которой то же слово произносилось простыми русскими женщинами. «Секта!» – говорит русская женщина и смотрит. И видно, что в это слово сливаются самые страшные, самые стыдные, самые преступные вещи из самых тайных закоулков её сознания и самых тёмных глубин бессознательного. В глазах её в этот момент мелькают картины такого… ни одна женщина никогда в жизни вслух об этом не скажет. Она даже думает об этом только параллельно мыслям о чем-то общепризнанно дурном. Это чтобы никто не подумал, что «такие» мысли у неё возникают сами по себе.

Другое дело мужик. Для него секта — безобидные чудики. Ничего «такого» они сделать не могут, он же видит. На «такое» способен только настоящий мужик. Он, вот, способен. Жена, конечно, не знает. Ей и не надо. Да и, в общем, он не сейчас способен, а в молодости был, например. Или если война. Или… в общем, он и не так может. А эти… а, секта… И рукой машет…

Простая русская женщина секты боится. Простой русский мужик — нет. В пищевой пирамиде женщина стоит ниже секты, секта охотится на неё и может съесть. Мужик с сектой скорее на одной ступеньке. Он с сектой за женщину конкурирует и чаще всего побеждает. Хотя бы потому, что он в самом деле может всё то, что женщина незаслуженно и полуосознанно приписывает секте.

Есть, правда, в таком соотношении сил и засада: если женщина вдруг случайно попадает на собрание сектантов (подружки затащили, по объявлению о сеансе оздоровления пришла), она всерьёз рискует там остаться. Потому что с ней случается позитивный шок. Она ведь думала, что они… а они просто разговаривают (зарядку делают, Евангелие читают, изучают индейскую медицину). Главарь секты рисовался ей жутким монстром, а он приятный мужчина, не пьёт, вежливый.

Мужику на собрание секты попасть сложнее. Остаться — почти невозможно. Ну, вы понимаете, почему, да? Он и так знал, что там у них ничего «такого», а они ещё не пьют, херню какую-то читают-глотают, да ещё хмырь этот, сука, главный их, так в рожу и просит…

Интегральные универсалисты собрались в просторном, но полутемном из-за закрашенных окон и малого количества работающих лампочек зале.

– Здравствуйте! Мне сказали, тут…

– Снимай пальто, проходи! — Сказал мужчина, стоявший напротив остальных. Главный. Гуру.

– Положи пальто на рояль и стань вот тут, мы уже начали…

Я встал почти в строй. Разве что отступил на пару шагов назад, чтобы осмотреть присутствовавших. Так и есть. Четыре “простых русских женщины” (очень похожи, по крайней мере) и полтора десятка девушек с прибабахом и юношей с прибабахом. Прибабах у каждого был свой и прочитывался по-своему. Хотя были и общие моменты. Например, двое молодых людей, за неимением собственной брутальности, были упакованы в брутальные аксессуары. Не удивлюсь, если они “исконные славянские язычники”. Большая часть девок была, условно говоря, “прихиппована”. Ну, это само собой. Четыре домохозяйки были точь-в-точь такие же, как у методистов, кришнаитов и свидетелей Иеговы: раздутые ноги в тапочках на плоской подошве под длинной юбкой, несусветная “прическа” на голове, маленькие восторженные глазки.

Гуру начал. Он сказал:

– Сначала прана.

Я приготовился. Знали бы вы, сколько вариантов толкования этого санскритского слова я узнал, ходя из секты в секту.

– Начнем с мантры полета… ноги на ширине плеч…

В этот момент мне захотелось, чтобы за роялем оказался заслуженный музработник, а гуру начал бы считать — “и р-раз! и два!”

– Мы полетим? — со специально и точно вложенными в интонацию радостью и надеждой спросила одна из “прихиппованных”, сделав шаг вперед.

– Наше сознание полетит.

Прихиппованная вернулась в строй, старательно сохраняя на лице выражение счастья.

– Итак… – гуру продолжил — Мантра полёта, подхватывайте!

И загундосил:

– И-и-и-и-и-и-нг! И-и-и-и-и-инг!

Я повторял вместе со всеми и присматривался. “И-и-и-и-и-инг!” — тянули хипанутые и внушали себе, что их сознание уже летит. “И-и-и-и-и-инг!” — тянули простые русские женщины и иногда испуганно оглядывались — “Я всё правильно делаю? Я, наверное, что-то не так делаю?” Один юноша с прибабахом не только тянул, но ещё и раскачивался. Видимо, полет сознания ему представить было трудно, поэтому он представлял, что летит весь целиком.

– Достаточно. — Сказал гуру.

“Хе-хе, – подумал я. — Прилетели”.

– Теперь мантра молодости — мантра “Янг”. Начали…

Та же хиппушка, которая хотела лететь, снова выскочила вперед:

– Это же как в английском языке!

– Да, – сказал гуру. — Потому что языки, на которых мы говорим, произошли от божественного языка. Некоторые праслова сохранили и звучание, и значение…

– Русским, видимо, не повезло? — спросил я.

– В русском есть мантра “Огнь”. — Быстро ответил гуру.

“Надо же, подготовленный…”

– Итак! Начали! Ййййа-аннннннннннннннг! Ййййа-аннннннннннг!

Теперь все участники мероприятия изо всех сил старались чувствовать себя моложе. Хотя бы душой. Домохозяйки опять опасливо оглядывались.

После ещё нескольких подобных “мантр” гуру похлопал в ладоши с велел:

– Теперь обнимитесь!

“Ййес! — подумал я. — Вот оно. Слом интимного пространства, суррогат преодоления одиночества, подачка жаждущему либидо!” Раньше подобное я встречал только в “Группе любителей современной психологии”. Впрочем, не зря в книжных магазинах сейчас “психология” и “эзотерика” — это одна полка. Гуру сечёт. Сектанты бросились обниматься. У некоторых хиппушек на глазах появились слезы. Бедные девочки. Я позволил себе уклониться от объятий, а когда один из затянутых в чёрную поебень и увешанных поебенью металлической “язычников” потянулся-таки в мою сторону своими пухлыми ручонками я тихо, так чтобы услышал только он, сказал слово “ахтунг”. Славянские лапки сразу отдёрнулись.

– Мы стали выше и свободней! — громко заговорил гуру. — Теперь…

Современные писатели любят в таких местах сбрасывать повествование в тёмный подвал бреда или на ягодицы телесного низа — заставлять сектантов заниматься групповым сексом, поеданием дерьма и человечины, говорить поэтичнейшую чушь, глоссолалить… Всё это неправда. Да и в качестве литературного приёма подзаебало. Все секты мира не могут придумать столько крышесрывной фигни, сколько один современный писатель за один вечер. Прав не писатель, прав русский мужик со своей снисходительной уверенностью в том, что в сектах никогда не бывает ничего “такого”. Потому что в секты приходят слабые забитые люди с миллионом стен и барьеров. Для них робкое целомудренное объятие по приказу лидера — уже экстаз, сопли и катарсис.

– Теперь расширим сознание! — сказал гуру. — Стали в круг! Пошли!

Он запустил метроном.

– Считаем на четыре и идём в такт! Рраз — два — три — четыре! Рраз — два — три — четыре!.. Рраз — два — три — четыре!.. А теперь, внимание! Раз-два — два — три — четыре! Раз-два — два — три — четыре! Вы чувствуете, как в тот же ритм укладывается на шаг больше! Ваше время расширилось! В вашем сознании на этом дополнительном маленьком “два” открылась бездна!

“Хитрый сукин сын! — подумал я. — Интересно, самоучка или нахватался где?”

Лица большинства шагающих выражали крайнюю степень восторга. Казалось, они уже падают в те “бездны”, которые открылись в их “сознании”.

Через несколько минут ходьбы с вариациями в области ритма гуру опять захлопал в ладоши и предложил “играть божественную музыку”. Он подошел к роялю и нажал на клавишу.

– Слышите этот звук? Это чистый тон. И он прекрасен. Любое сочетание любых тонов — прекрасно и идёт от Бога, от Абсолюта! Почему музыкой называют запоминание и воспроизведение строгих последовательностей? Почему мы не можем нажимать на клавиши, буквально, как Бог на душу пошлёт?

Уловив, куда он клонит, я решил поиграть:

– Потому что Бог — это порядок, – предположил я вслух, – а хаос — это дьявол? Потому что такое поведение моделирует поведение слепого слона в посудной лавке? Потому что, если мы не знаем точно, какого звука ждать от какой клавиши, последовательность наших движений связана с последовательностью получаемых звуков лишь случайным образом?

Гуру улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Пётр. — ответил я.

– Ты, Пётр, наверное, плохо расширил своё сознание.

– А как тебя зовут?

– Э-э… – Гуру помедлил. На помощь пришла всё та же активная хиппушка:

– Учителя зовут Вячеслав Григорьевич.

– Так вот, – я постарался в точности скопировать его улыбку. — Вячеслав Григорьевич, я, честно говоря, не понял, что такое, по-твоему, сознание. Отрезок времени, за который можно посчитать от одного до четырёх? А расширить его — это воткнуть в него ещё одно слово “два”?

Лидеры сект, проповедники, гуру почти всегда легко распознают явного провокатора и не пытаются его обратить. Их ответы предназначены не ему, их цель — удержать основную аудиторию, не дать провокатору посеять сомнение в головах преданных адептов.

– Пётр, – (“Обращается по имени, молодец…”) — Надо было просто слиться с ритмом. И тогда возможность ещё одного шага родила бы бездну.

Я снова улыбнулся:

– Только в том случае, если раньше об этой возможности не подозревал. И, в любом случае, сознание даже самого глупого человека изначально шире, чем “четыре”. И даже шире, чем “пять”.

– Послушай! — Занервничал гуру. — Я здесь учитель!

“Эх ты… Что ж так беспомощно?” Я заскучал, но — исключительно ради шоу — ответил:

– А я ангел господень.

Гуру начал откровенно злиться. Сектанты однако явно были на его стороне. Как же — обижают человека, подарившего возможность обняться и лишнюю двойку.

– Может, покажешь нам чудо? — ехидно поинтересовался гуру.

Я покачал головой и строго ответил:

– Не искушай господа твоего.

Гуру, видимо, наконец, понял, что тратит на меня время, которое нужно тратить на паству, и включил режим “Игнорировать”.

– Итак, сейчас мы будем играть свободную музыку — музыку Бога!..

Сектанты стали по очереди подходить к роялю и бестолково елозить по клавишам. Остальные усиленно наслаждались получавшейся какофонией. Пара хиппушек изображала “вдохновенный танец”.

Вдруг ко мне подошёл молодой человек в черной рубашке и с ебанутым огоньком в глазах.

– Скажи, ты воин? — Шепотом спросил он.

“Ох ты, – подумал я. — Одного, кажется, срубил”.

– Ну, в армии служил, а что?

– Нет. — Чернорубашечник помотал головой. — Я имею в виду — воин Духа. Ты очень смело говорил с учителем. Как воин.

“Эх, слышал бы ты, мальчик, как воины разговаривают…”

Мальчик, между тем, продолжал:

– Я здесь набираюсь энергии. Но её тут мало. Я готовлюсь поступить к голландским розенкрейцерам. Меня мой духовный отец благословил…

– Постой-ка. Духовный отец у тебя какой веры?

“Чёрная рубашка” сделал удивленное лицо.

– Православный, конечно! Я православный! Я тут просто энергии набираюсь!

– И духовный отец благословил тебя поступать к… э-э… голландским розенкрейцерам?

– Ну да! Ну, я ему не сказал, конечно, на что конкретно… Просто попросил: “Отче, благословите на благое дело”. Он и благословил, он добрый.

– Мощно. А от меня чего хочешь?

“Рубашка” включил в прищуре глаз “решимость” и “убедительность”:

– Научишь меня тому, что знаешь?

“Опа”.

– Тебе к тамплиерам твоим когда ехать?

– К розенкрейцерам, к голландским. Мне не надо к ним ехать. Они русские, просто голландской традиции, в Москве живут. Я к ним с сентября иду.

– Послушай, научись не размениваться учителями, хорошо? Смотри, и сюда ты ходишь, и духовник у тебя, и тамплиеры… Грыжу заработать не боишься? Не возьму я тебя. Иди вон, музицируй…

– Жаль. Извини.

– Ничего.

“Фух!”

“Ладно, – подумал я. — Божественная музыка, похоже, надолго. Пойду-ка я отсюда”.

Потихоньку надев пальто, я выскользнул из зала, как мне показалось, незамеченным. Но уже на улице с криком “Стой!” меня нагнала та самая активная хиппушка.

– Стой! Зачем ты к нам приходил?! Зачем?!

Она кричала и не надела верхнюю одежду. Похоже, её я тоже немного вскрыл. Я ничего не отвечал и просто ждал, что она скажет ещё.

– Это нечестно — приходить к нам, быть с нами, но не чувствовать как мы! Зачем ты пришел, если ты не хочешь с нами чувствовать?! Зачем?!

Девочку зацепило, да. Скажу честно.

– Мне просто было интересно кое на что посмотреть. Я, если хочешь, исследователь.

На глазах у неё были слёзы. Впрочем, они были у неё с того момента, как гуру велел им обниматься.

– Ты шпион! Ты… ты использовал нас без нашего согласия! Ты… выходит, что ты всех нас изнасиловал!

“Ого”.

– Девушка, потише с мечтами.

Я развернулся и пошёл прочь. Хиппушка ещё несколько раз крикнула мне вслед, что я шпион и насильник.

Через час я входил в здание “Телеторга”. Эйч-ар Маша встретила меня в дверях.

– Петя, где ты был? Почему телефон выключил?

– Не семинаре по одностороннему обмену опытом. Все в сборе?

– Попробовал бы кто-нибудь уйти… – Она самодовольно ухмыльнулась.

– Отлично. Принеси мне, пожалуйста, метроном.

Я открыл дверь зала для тренировок. Передо мной выстроились продавцы-консультанты, офис-менеджеры, заведующие отделами, секретари… Я бросил пальто на рояль.

– Сегодня корпорация подарит вам возможность делать время длиннее, а сознание шире… Стали в круг…

Все посмотрели в мою сторону, как овцы на пастыря. Надо будет заведующим отделами потом на закрытом занятии рассказать о том, что их сознание изначально шире, чем “четыре” и “пять”. Пусть чувствуют себя высшей кастой… Я запустил метроном.

Денис Яцутко. Москва, 2008.

Ныне отпущаеши

…А потом мы решили избить крестный ход.

Не то чтобы мы имели что-то против православия или конкретных его представителей. Или против кого-то, кто собирался участвовать в этом крестном ходе. Мы и драться-то не любили. С детства почти никогда не дрались. Во всяком случае, первыми никогда не нападали. Нам просто показалось забавным избить крестный ход. То есть, уже потом, после принятия решения, я, например, подумал, как будут реагировать православные на наше нападение? Постараются защититься? Будут кричать “Господи, прости”? Призывать на наши головы кары небесные? Просто материться? Конечно, мне было интересно узнать, что будет, но это не было причиной возникновения желания избить крестный ход.

Когда Игорь увидел объявление на двери соседней церквушки и сказал, что завтра будет крестный ход, я почему-то сразу предложил: “Отпиздим их?” И все немедленно согласились.

Нас было семь человек.

Вот наш список кораблей.

Игорь. Мой одноклассник. Мы не виделись лет десять, а недавно он постучался ко мне в аську, спросил, как дела, и мы встретились. Игорь работал охранником и был крепким высоким лысоватым мужиком. Несмотря на 110 кило живого веса, выглядел он скорее мощным, чем толстым. Когда решили бить православных, Игорь достал из кармана кастет, чем серьезно удивил всех присутствовавших, и поднес его к губам. Потом вытащил из-под синей майки золотой крестик и тоже поцеловал. Возможно, Игорь сам был православным, никто не стал спрашивать. В конце концов, история знает тысячи случаев, когда единоверцы избивали друг друга без всякого заметного повода. Игорь положил кастет на стол и пошел на кухню за очередным ящиком пива.

Митя. Митя отломал ножку от высокого тяжелого старинного стула (мудак, между прочим, мог бы хоть спросить сперва, можно ли) и вогнал с одного её края несколько гвоздей, соорудив что-то вроде моргенштерна. В обычной жизни Митя был адвокатом, вернее – юрисконсультом, на большом заводе, который делал какие-то адские станки для делания каких-то еще более адских станков. Он так и представлялся: “Митя, юрист-станкостроитель”. С Митей мы познакомились пару лет назад в кабаке. Я пришел туда на одно литературное мероприятие, а Митя просто выпить. В итоге как-то счокался с нашей компанией, и с тех пор мы часто вместе выпивали. О литературе Митя ничего не знал и, соответственно, мнения своего не имел и не высказывал, чем и был, не в последнюю очередь, ценен.

Рустам. Он просто работал в моей газете финдиректором и имел неосторожность в пятницу вечером спросить меня, куда я намерен направиться. В итоге получил приглашение присоединиться и принял его. Не знаю, был ли он рад тому, что уже случилось, но, когда драка с ментами только назревала, не слился, не ушел и потом, когда ящиками грузили в уазик Петровича пиво и водку. И когда на следующий день возникла идея бить православных, кивнул вместе со всеми. Рустам не сооружал себе никакого оружия. Просто сидел в углу и пил пиво. На мой вопрос, не боится ли он, что скоро его объявят международным исламким экстремистом, коротко ответил, что считает себя агностиком, и присосался к бутылке.

Уже упомянутый Петрович был кандидатом математических наук, но работал в банке начальником отдела автоматизации. Агрессивного вида бэушный уазик он приобрел, мечтая когда-нибудь стать рыбаком, но пока ездил на нем в основном на работу. Патриотический колесный агрегат очень интересно смотрелся рядом с банком в ряду блестящих мерсов, опелей, ауди и ниссанов. Вчера Петрович был с нами не с самого начала, но, когда мы завалились к нему, грязные, в синяках и в разорванной одежде, сперва напоил всех чаем, а потом выгнал своего козла и вместе со мной и Рустамом сгонял на оптовый склад за самоубийственным количеством бухла. Купить именно столько было его инициативой. Сразу стало ясно: этот человек не остановится и не отступит. В качестве оружия Петрович решил использовать небольшой ломик, который всегда лежал в уазике, а сейчас, когда Петрович молча опрокидывал в себя стопку за стопкой, покоился на его коленях.

Лёха был писателем. Не таким, как я, написавшим одну книжку и иногда подтусовывавшимся на литпьянках, а, типа, настоящим – издал уже полтора десятка томов, не считая участия в сборниках. Как писатель он, правда, был, по чести говоря, говно говном, но мужик душевный. Когда поступило предложения ухуячить крестный ход, он медлил дольше других, но когда все согласились, тоже сказал “ну ладно”. Мне, правда, казалось, что он то и дело хочет нас спросить, зачем нам это нужно, чего это мы удумали, но, видя пизданутую молчаливую решимость остальных, просто не решается. Не решается и уйти, хотя, похоже, хочет. Ему, в общем, есть что терять. Но, наверное, в детстве его научили бояться показаться трусом и не научили проявлять волю в отстаивании своих желаний и нежеланий. Он не хочет участвовать в нашем глупом нападении, но всё равно пойдёт с нами. Добрый старый Лёха, настощий писатель.

Шестым потенциальным берсерком был еще один Лёха – Инопланетчик, сосед Лёхи-писателя. Он жил через дорогу от шикарного дома Лёхи-писателя, в обычной пятиэтажке, работал кем-то в каком-то НИИ, а всё свободное время посвящал поиску следов внеземного разума. Инопланетчик был совсем не от мира сего, в драке с ментами его вырубили в первые же секунды, а сейчас он, похоже, еще не понял, к чему все готовятся, но кивнул, на всякий случай, когда кивали все, а теперь, то и дело поглядывая на Митю, пытался соорудить себе такой же моргенштерн из ножки стула.

Я был седьмым. Полчаса назад я вспомнил об обрезке трубы с залитым с одного края свинцом – оружии, которое я изготовил себе еще в подростковом возрасте, но которым так ни разу пока и не воспользовался. Я спустился в подвал, быстро нашел эту железную дубинку и теперь раздумывал, стоит ли соорудить для неё какую-нибудь рукоять или так сойдёт…

Лёха-писатель взял из принесенного Игорем ящика бутылку ньюкастла, открыл и, наконец, задал свой вопрос:

– Мужики, а почему всё-таки именно православных?

– А кого? – немедленно ответил ему вопросом на вопрос Петрович.

Я собрался было усмехнуться, но передумал и тоже открыл себе новую бутылку пива.

– Ну, разные ещё бывают… – попытался продолжить дискуссию Лёха-писатель.

– Разберемся с этими, – пробасил, усаживаясь в кресло, Игорь, – будем думать, что делать с другими.

– Охуеть. – Подытожил Лёха и замолчал. Все замолчали.

Не знаю, о чем думали другие, а я думал, почему нас до сих пор не замели после вчерашнего. Никому нет дела? Плохо умеют искать? Не хотят связываться с группой агрессивных психов? Не хотят работать в выходной и просто отложили до понедельника? Странно. Думать о том, как и зачем мы будем бить завтрашних православных, не получалось. Побьём и всё. Раз решили. В конце концов, нападать на давешних ментов тоже было совершенно необязательно. Можно было легко отбазариться пятисотрублевкой.

Я осмотрел наше войско и заключил, что все на лёгком взводе, но истерики ни у кого вроде бы не намечается. Посоветовав не слишком напиваться перед избиением, я кивнул персонально каждому, плюхнулся на диван и моментально уснул.

Спал я без снов и, когда на следующий день меня разбудил Инопланетчик, чувствовал себя бодрым и странно спокойным, будто я позавчера не дрался с ментами, не пил вчера водки с пивом и не собирался прямо сейчас совершить самую большую и, возможно, последнюю глупость в своей жизни.

Я взял свой обрезок трубы и вышел всед за Инопланетчиком во двор, где уже собрались все остальные.

– Мы как, – спросил Петрович, – до последнего? Или наносим удар и делаем ноги?

– Ну, я думаю, – ответил Лёха-писатель, – что второй вариант лучше.

– Правильно! – неожиданно подал голос Инопланетчик. – Долбанем по ходу, слиняем и сразу же долбанем по кришнаитам. Я дорогу знаю.

– Почему именно по кришнаитам? – Поинтересовался Петрович.

– Почему по православным – тебе не казалось вопросом. – ответил писатель.

– Ок. – Кивнул Петрович. – По кришнаитам так по кришнаитам.

– Можно еще библиотеку поджечь, например. – Решил внести свою лепту Митя.

– Это не по пути. – возразил Инопланетчик.

– Ну, а потом? – Спросил Митя и сам же себе ответил:

– Никакого “потом”, впрочем, наверное, уже не будет.

Лёха-писатель глубоко вздохнул и отвесил Мите подзатыльник. Митя в ответ слегка двинул ему коленом под жопу.

– Всё, – сказал я, – Хватит. Все готовы? Пошли.

Крестный ход обычно выходил из ворот церкви и шустро семенил вокруг квартала, пугая редких автомобилистов и норовя поскорее закончить. Никакого тебе благостного пения, хотя старушки и старались что-то, задыхаясь, тянуть на бегу, никакой величественности. Спешка и суета. Так же было и в этот раз. Впереди шли какие-то попы или дьяконы, с ними пара мужиков с хоругвями, за ними небольшая толпа старушек с иконками, большей частью вырезанными из журналов. Обособленной группкой шли несколько молодых людей в черных подрясниках и клобуках. Чёрт их знает, кто такие. А вот рядом с мужиками, несущими хоругви, шествовал собственной рыхлой розовой персоной один известный патриотический публицист.

– Какая удача. – Заметил, увидев его, Лёха-писатель.

– Это, – одёрнул его Митя. – Никаких личных пристрастий. Пиздим всех.

– Я буду за рулём, короче, – Сказал Петрович. – Раз мы потом к кришнаитам ещё…

– Ок. – Кивнул я. – Ну что? Побежали?

И мы побежали. Быстро и молча. Передние ряды православных ничего не успели сообразить. Я обрушил свой обрезок трубы на лицо одного из служителей церкви. Слева от меня Игорь бил кого-то кастетом. Лёхе всё же достался патриотический публицист, которого он повалил наземь и бил ногами. Рустам бил второго попа, но как-то, что ли, стесняясь. Старушки взвыли и бросились врассыпную. “Оно и к лучшему, – подумал я, – Бить старушек – это неправильно”. Молодых клобучников я сперва потерял из виду, но через несколько секунд увидел, что они совместными усилиями теснят, неумело отмахивающегося своим моргенштерном Инопланетчика. К нему уже спешил на помощь Митя. Я тоже сперва дернулся в том же направлении, но, увидев, что клобучники действуют очень робко, сперва подбежал к тушке патриотического публициста и от души пизданул ботинком по его голове. Потом взял за рукав Лёху-писателя и указал ему на Инопланетчика.

– Ага. – сказал Лёха и рванул спасать тёзку.

Но тут на поле боя выехал уазик Петровича со всеми открытыми дверьми. Клобучники шарахнулись в сторону от Инопланетчика.

– Мужики! – закричал Петрович. – Бросайте их нахуй! Хватит! Нам ещё кришнаитов пиздить!

Мы оставили клобучников и быстро втиснулись в машину. Петрович рванул.

– Пришелец, бля! Дорогу показывай!

– Погодите-ка, мужики, – Инопланетчик возбужденно мотал головой. – Не надо к кришнаитам. Эти ж пидоры слышали, что мы туда собираемся. Они щас ментам позвонят – нас там ждать уже будут, с автоматами. Поехали к мормонам. У них свидетельское воскресенье сегодня. Я знаю где. Давай, Петрович, направо…

– Ну ты, бля, знаток… – покачал головой Петрович, но направо повернул.

Вскоре мы высадились перед большим кинотеатром и сразу же вбежали внутрь.
Не успевшей пикнуть вахтерше заткнули рот и связали руки. Мормоны как раз встали для своего причастия из пластиковых микроконтейнеров с кусочками хлеба и глотками воды, когда мы ворвались в кинозал через два входа и начали крушить тех, кто стоял скраю. Мормоны стали пытаться бежать, но наталкивались друг на друга в проходах между креслами, падали. Одна девка очень заметно обоссалась. Проповедник попытался забиться за кулису, но Инопланетчик выскочил на сцену и, закричав почему-то “Где брат твой, Авель?!” (ёпт, что творится в голове у этого человека?), начал охаживать его своей гвоздатой ножкой. Игорь неспеша подошел к столпившимся у запасного выхода, который оказался закрытым, спокойно вытаскивал из толпы то одного, то другого, сильно бил кастетом в поддых и позволял опускаться на пол. Вой стоял жуткий, но недолго. Не прошло и десяти минут, а все мормоны либо лежали с разбитыми мордами, либо сидели, забившись в угол между полом и стенкой, обхватив голову руками и всхлипывая. Мы прохаживались по залу и иногда наносили удар-другой. Никто не пытался сопротивляться.

– Ну что, – поинтересовался вдруг Митя, – Может, теперь в библиотеку?

– В какую именно? – деловито уточнил Петрович.

– Я покажу. – Ответил Митя, пизданул дубинкой по закрытой руками голове сидящего рядом мормона и пошёл к выходу.

Через час мы были в библиотеке. Пока ехали, крутили радио. Ни один канал ничего про нас не сообщал. В библиотеке оказалось пусто. То есть, она была открыта, но внутри мы нашли только одну библиотекаршу и одну уборщицу. Бить их было неинтересно. Мы вывели их на улицу, а сами полили бензином стеллажи и подожгли…

– Погоди-ка, сын мой…- Священник приподнял епитрахиль и взглянул мне в глаза. – У тебя еще долгая история?

– Э-э… – Я не находился, что ответить.

– Ну, на полчаса? На час?

– Э-э… Я не знаю, честно говоря… Я заранее не репетировал… Но мы потом поехали…

– И ещё кого-нибудь избили, что-нибудь сломали, сожгли, да?

– Ну-у, да.

– Убили кого?

– Кажется, нет.

– Понятно. Отпускаю тебе грехи твои во имя отца, сына и святого духа, аминь. Всё. Прости, мне пора, мне надо лекцию…

– Отче, постойте! – Я был возмущён. – Вы мне что – не верите?

– Отчего же? Верю. Но я устал уже слушать, как ты тут в храме материшься… да и рассказ твой, в общем, однообразен весьма. Ты пришел за отпущением грехов – я их тебе отпустил. Всё, бывай. Не греши больше. А мне пора.

– Постойте! Но я же… Я же хотел… Я рассказать хотел…

– Ты и рассказал. А больше я слушать не хочу. Никакого удовольствия мне слушать твой рассказ, поверь, не доставляет. А ты, смакуя подробности, будто снова все те грехи совершаешь, в которых каешься.

– Но мне надо! Понимаете? Мне надо кому-то всё это рассказать!

– Ты говорил, что ты писатель? Рассказ напиши.

– Благословляете?

– Перебьёшься. – Ответил он и, шаркая, ушел в ризницу.

Я смотрел ему вслед, и вдруг мне показалось, что над его головой на миг возник светящийся куб. Хотя чушь, конечно. Ничего там не возникало. Просто, я, как был психом, так и остался. Я даже тот обрезок трубы до сих пор таскаю с собой. И на исповедь притащил. Может быть, поп заметил его, потому так быстро и ушел… Не знаю. Но, так или иначе, теперь я безгрешен, и это, знаете ли, вдохновляет.

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.