Гиперканцелярия Дениса Яцутко

- Белое. Бе-ло-е.
- Простите?
- Я говорю: белое.
- Не смешно.
- А почему должно быть смешно, если я констатирую факт?
- Вы его не констатируете, а перевираете. Попросту – нагло лжёте. Потому что чёрное.
- Да как же чёрное, когда белое?
- Да где белое? Вот смотрите… тут темно?
- Темно.
- Тут вот чёрное пятно видите?
- Вижу.
- А вот сюда посмотрите – чёрное, как вороново крыло, так?
- Да, тут вы правы.
- И вот совершенно чёрные полоски, разве нет?
- Да, полоски – чёрные.
- Но полоски – чёрные?
- Хорошо, чёрные.
- Так выходит, что чёрное?
- По-вашему выходит, что да. Но это только потому, что вам выгодно всё белое очернить. А на самом деле всё-таки белое.
- Да вы же сами себе противоречите…
- Ничего подобного. Всё очень логично.
- Вас не затруднит пояснить?
- Хорошо… Вот смотрите… Белое?
- Ну, белое.
- А вот тут разве нет просвета?
- Несомненный просвет.
- А вот… вот… ВОТ! Смотрите, какая белизна! Вы даже щуритесь!
- Это муха в гла…
- Да какая муха! Не надо играть! Давайте, вот, у товарища спросим…
- Не надо у товарища… Ваши товрищи и чёрта готовы обелить…
- Но вы же щуритесь!
- Я щурюсь, потому что мне противно смотреть, как вы лжёте…
- Я лгу?.. Хорошо… Допустим… Тогда скажите, какой это цвет? Вот тут.
- Тут?
- Да.
- Вот тут?
- Да, вот тут.
- Вот этот цвет?
- Я сейчас уйду.
- Постойте… Хорошо… Это белый.
- Белый, как снег?
- Это ваша личная ассоциация.
- Но всё-таки белый?
- Белый, белый. Чего вы от меня хотите?
- Я хочу, чтобы вы признали, что белое.
- Ну, по вашей извращенной логике, которую вы хотите всем навязать как единственно верную, выходит, что белое. Но любой честный человек скажет вам, что чёрное и будет прав.
- Вы удивительный человек! Вы же только что сами признали, что белое!
- Это как посмотреть.
- С открытыми глазами смотрите.
- Я с открытыми глазами и смотрю.
- Вот сюда.
- Куда?
- Вот сюда.
- Постойте! Но я же совсем о другом! То, о чём вы говорите, совсем не важно!
- А что важно? Вот это?
- Это самое важное, что только может быть. Это просто мозолит глаза. И это чёрное. А ваше белое существует только в вашем воображении. Я его не вижу. Как и мои товарищи.
- А может вам с товарищами веки поднять? Вилами? Или сами глазки разуете? А то можем же ненароком и выколоть…
- Чем?! Вилами? Да ты вилы-то в руках держал? Интеллигент хренов. Ты их хотя бы по телевизору видел?
- Ты охуел, уёбище? Интеллигента, сука, нашёл… По себе людей судишь? Нормальный человек телевизор не вспомнит. Что – любишь зомбоящик гипнотизировать?
- А ты небось вечерами книжонки полистываешь?
- Ну, должен же кто-то быть хранителем фундаментального знания…
- Фундакакого знания? Это ваш имярек, что ли, – ментальное знание? Дурачок полуграмотный…
- Имярек – единственный в стране настоящий специалист в этом вопросе. И он сказал, что белое. Белое, как хуй.
- Бу-га-га. Вы, блять, с вашим имяреком хуй когда-нибудь видели? С какого это хуя хуй – белый?
- Правильный хуй – белый. Мы, в отличие от некоторых не имеем привычки облизывать чёрные хуи.
- А какие хуи вы имеете привычку облизывать? Белых медведей?
- Вы антисемит?
- Хотите об э… Бляяяять! Дайте мне номер вашего дилера! С каких это пор белые медведи стали евреями?
- Какие медведи? У вас галлюцинации? Вы хорошо спали?
- Белые медведи! Бе-лы-е!
- Вы же говорили, что чёрное. Значит, всё-таки притворялись? А теперь готовы взглянуть правде в глаза?
- Что чёрное? Медведи?
- Какие медведи?
- А кто это по-вашему? Семен Михайлович Буденный?
- Где?
- Вы о чём?
- Извините, отвлёкся…
- Ничего. Как вообще жизнь?
- Нормально. Сами-то как?
- Спасибо, ничего. Как работа?
- Работаем потихоньку. Тут, кстати, проектец один намечается. Обсудим?
- А как же наши разногласия по поводу чёрного и белого?
- Да кого ебёт это чёрное и белое…
- Ваша правда… А загляните ко мне в мыло.
- Угу.

- …и сущим во гробех живот даровав!

Стёпа и Серёга подпели тропарь и двинулись к выходу. Восклицания «Христос воскресе! – Воистину воскресе!» летели им уже в спину. Выходя на улицу, Стёпа, крявляясь, козырнул дежурившим у церковной ограды казачатам в синей форме и при шашках. Те очень серьёзно ответили тем же. Серёга едва сдержал приступ смеха. Но когда отошли от церкви на несколько шагов, оглянулся и заржал уже в голос.

- Да что ты, ей Богу. – Стёпа склонил голову набок и приподнял левую бровь. – Ну, козырнул пацанам, что такого?

- А? Да не, я не про то уже ржу. – Серёга отсмеялся, но говорил с трудом – рот то и дело растягивало в улыбку.

- А чего?

- Да так. Шутка в голову идиотская пришла.

- Ну делись давай!

- Да она в самом деле глупая. Музыкой, так сказать, навеяло. Знаешь, бывает такое – придёт в голову какая-нибудь чушь – и ржёшь. При этом понимаешь, что глупость, пошлость даже, а всё равно смешно.

Серёга почесал голову, развёл руками, пожимая одновременно плечами и вдруг опять заржал.

Стёпу начало заражать смехом – он уже тоже глупо улыбался, но сдерживал себя: ему казалось странным смеяться, не понимая причины смеха.

- Да что тебя рассмешило-то, гад такой, а?!

- Ну ладно. Ты это… тропарь вот… слова помнишь?.. спой.

Стёпа прихмурился и резко кивнул.

- Щас, – сказал он, – всё брошу и буду тебе петь.

- Тьфу, зануда. Ладно. Я сам щас. Ну, не спою, слова скажу… Вот. Помнишь же, как там: «Христос воскресе из мертвых, траляля… И – вот это важно – сущим во гробех живот даровав»?

- Ну?

- Вот, про живот тем, кто во гробех: вампиры просыпаются и обнаруживают, что беременны.

- Тю. – Стёпа скривился. – Херня какая-то.

- Ну. Я так и говорил. Хотя вообще, конечно, авраамическое чаяние загробной жизни неизменно подвигает ко всяким дурацким шуткам. Они так трогательно хотят жить после смерти, что иногда это даже красиво, но чаще жесть-жесть.

Смеяться уже не хотелось. Начались, как говорила их общая знакомая Рита, «мозги». «Ой, ребята, у вас опять мозги!» «Мозги» – это не обязательно что-то умное или требующее реальной интеллектуальной работы. Иногда просто какие-то логические цепочки, потоки ассоциаций. В общем, «мозги».

Стёпа молчал секунд тридцать. Тёрки о Боге, церкви, религиях и загробной жизни – дело такое, что, чтобы сказать что-то новое, – не для мировой гуманитарной и богословской мысли даже, а хотя бы для своих – надо подготовиться. Ничего однако не придумав, Стёпа решил перебросить инициативу Серёге:

- С авраамическими ты не соврал? Что там у евреев, например, с загробной жизнью? Я вот не знаю. С другой стороны, и буддисты хотят после смерти отправиться в Сукхавати, разве не так?

- Ну, не так. То есть, про евреев я в самом деле не знаю. По-моему, они на этом вопросе не заморачиваются. Хотя, как известно, тень Самуила являлась царю Саулу.

- Это откуда известно?

- Здрасьте. Из «Трёх мушкетёров».

- А! Ну да! «Тень Самуила являлась Саулу, и это догмат веры, в котором я не считаю возможным сомневаться». Конечно. А что насчёт Сукхавати?

- Сукхавати – говно.

- Очень по-дзэнски, котирую. А серьёзно?

- Серьёзно – в Сукхавати, в так называемую Чистую Землю, она же Западный рай, хотят амидаисты, которые ровно настолько же буддисты, насколько кришнаиты – последователи ведической религии. Поздний буддизм, исключая, пожалуй, радикальный дзэн, превратился в полнейшую религиозно-мистическую чушь. Будда говорил совсем о другом…

- Серый котейка в ботинок ссал…

- Чего?

- Да так. Цитата: «Кастанеда об этом ничего не писал – серый котейка в ботинок ссал». Откуда ты знаешь что говорил Будда? Сохранились диктофонные записи его студентов?

- Не язви. У меня просто есть моя собственная интерпретация раннего буддистского дискурса, моё ощущение Будды, если хочешь. В конце концов, едва ли не единственное полезное, чему учит нас амидаизм, – ежедневно упражняться в памяти о Будде, в размышлениях о нём. Они, правда, рекомендуют ограничиться упоминаниями Амитаюса, владыки Чистой Земли, но мне кажется более продуктивным вместо этого буддистского кришнаизма размышлять о самом Гаутаме и о природе Будды вообще, так что, серый котейка и в самом деле ссал в ботинок, то есть, я имею право говорить о желаниях Будды.

- Хуяссе. О желаниях Будды. О желаниях того, кто учил избавиться от желаний, фактически.

- А почему нет? Избавиться от желаний – тоже желание. Но не отвлекай меня. Я хочу сказать, что я понял, чего хотел Будда Гаутама, первый Будда. Он хотел умереть. Понимаешь. Подумай. Просто умереть.

- Э-э… Думаешь? А что ему могло помешать-то? Верёвку на шею – и кирдык. Или…

- Ну, давай-давай!

- Э-э… Сансара? Круг перерождений?

(закивал)

- Бля! То есть, в мире, где никто не сомневается в том, что живёт стотысячную жизнь и после смерти опять будет жить, чувак захотел просто умереть? Стать ничем?

- Ну да. Традиция более или менее отчётливо утверждала, что в жизнь нас возвращают привязанности. Хочешь всё время, скажем, мяса. Или ебаться. Вернёшься после смерти в тело кота – будешь жрать мясо и ебаться. Ну и тэ пэ: «Туп, как дерево, – родишься баобабом», любишь цитаты и штампы – редактором ежедневной газеты. И он решил избавиться от привязанностей, чтобы не возвращаться. Стать ничем. Умереть.

- Так. А зачем тогда «правильная речь» и тому подобное?

- Потому что жизнь – страдание.

- Не понял. Какое-то «у верблюда два горба, потому что жизнь борьба» получается. Ну, страдание – а правильная речь зачем?

- Потому что смерть – избавление от страдания. Но умирать, мучаясь, как и жить, мучаясь, что одно и то же, не хочется. Неправильная, то есть эмоциональная, злая, невзвешенная речь умножает страдания – и того, кто говорит, и того, кто слушает, а главное – тех, кто принимает её как руководство к действию. Будда хочет умереть навсегда, потому что жизнь – страдание, но пока он жив, он хочет страдания минимизировать.

Отбивка пейзажно-портретной хуйнёй. Герои идут молча, сморкаются и засматриваются на звёзды.

- Занятно. Слушай. А ведь выходит, что ты не первый это понял.

- Наверняка. Я даже думаю, что все, кто хоть сколько-нибудь серьёзно интересуются темой, давно в курсе.

- Ну да. Наверное. Я просто конкретное вспомнил. Вот смотри. Дзэнское пожелание: «Встретишь Будду – убей Будду». Это же никакая не рекомендация не зазнаваться и не решать, кто есть Будда, а кто нет и кто есть кто вообще. Это тупо предложение помочь Будде осуществить единственное желание. Он хочет умереть – сделай доброе дело – убей его.

- Ну да. Избавь заодно мир от нытика, для которого жизнь – страдание.

- Мочи козлов, в общем.

(ггг)

- Выходит, что дзэнцы – экстремисты. И разжигают всякую неприличную фигню в отношении социальной группы «будды».

(бугога)

- А вообще Будда, конечно, был царевичем. А потом отшельником. Только с таким опытом можно придумать, что единственный способ избавиться от страданий – не быть. А вот амидаизм с его желанием Чистой Земли, где все сидят в лотосах, чья сердцевина устлана бриллиантами, как мне кажется, могли придумать только крестьяне. Что за срань, представь, на коврике из брюлья восседать – это ж какую жопу надо иметь. Только, только те, кто этих бриллиантов в глаза не видел, мог такое придумать. Им, наверное, казалось, что бриллианты – это вроде ярких тряпок.

- Хуй знает. Может, это всё-таки символ. Вообще мне кажется, что с амидаизмом тоже не всё просто. Едва ли продвинутый амидаист верит в загробную жизнь. Чистая земля – это скорее состояние сознания, чем «чаяние жизни будущего века».

(тут читателю нужно навязать небольшую паузу)

- Мда. Насрать, конечно, на роль буддизма в Индии и прочих китаях, но то, что есть некая неатеистическая традиция, которая в нашем, охуевшем от страха смерти мире время от времени напоминает, что смерть – это нормально, а жить после жизни, пожалуй, даже западло – это здорово. Атеизм ведь тоже – заморозка проглицериненных трупов, медицина, чудеса науки. А тут просто всё – живи. А потом умри. И не звони сюда больше, сука.

- Ладно, короче, мне тут поворачивать.

- Ок, давай. В следующий раз к методистам сходим – про шиваитов поговорим. Г-г-г.

Серёга (или Стёпа, надо будет потом посчитать реплики) остался один и пошёл чуть быстрее. Через квартала полтора на перекрёстке его догнал какой-то калмык. Сперва он шёл на расстоянии, потом подошёл ближе.

- Слушай, – сказал калмык, – А давай рядом пойдём? Вдвоём безопаснее.

- Ну давай, чё. Тоже с Пасхи?

- Чё? А… Не. Я не с Пасхи. Я же буддист.

Серёга (или Стёпа, похуй) повеселел.

- Буддист? Данунафиг? Правда?

- Ну да. Я же калмык. Мы буддисты.

- Круто. Слушай, буддист, скажи, а ты умереть хочешь?

Калмык резко остановился, испуганно посмотрел на Стёпуилисерёгу несколько мгновений, а потом неуклюже развернулся и быстро куда-то побежал.

- Вот блять. Хуйня какая. – Стёпа (допустим) с досады сплюнул. – Спугнул Будду.

Он сложил руки рупором и закричал вслед убегающему буддисту: «Ом мани падме хум, чучело!»

- Тимофей, готов?

Рамачандра, единственный из рядовых бхакти глава семейства, грихастха, оставленный Бхаллатией на эти дни старшим прабху, выглядывал из главной комнаты и жестикулировал Тимохе.

- Готов! – Отозвался Тимоха.

- Молодец. Давай, пошёл.

Из главной храмовой комнаты доносились слова Чандана Ишвары:

- Сейчас мы подадим вам угощение, но прежде мы должны по всем правилам предложить его Господу Кришне. Угощение, предложенное Господу Кришне, становится святым прасадом. Вкушающий его освобождается от дурных кармических последствий на пятьдесят пять тысяч жизней. Если вы едите дома, вы можете просто сказать: “Дорогой любимый Кришна! Пожалуйста, прими эту пищу!” Но здесь сегодня мы сделаем всё как положено. Повторяйте за мной.

И Чандан Ишвара запел:

- МахА прасАдам говиндЕ…

- Маха прасадам говинде… – вторил ему вразнобой хор внешних.

- НамО брахмАни вайшнавЕ… – пел Чандан Ишвара.

- Намо брахмани вайшнаве… – повторял хор.

Тимоха с подносом, на котором в подставках для яиц находились пробы ста восьми блюд, вошёл в главную комнату и зашел за алтарь.

- Свальпа пуньява тамраджам! – пел Ишвара.

Хор повторял за ним. Повторял и Тимоха. Тимоха был единственным прабху при храме, которому Бхаллатия так и не придумал правильного индийского имени. И он не мог понять, почему. Среди вайшнавов была неписанная традиция – брать себе новое имя, начинавшееся с той же буквы, что и старое кармическое. Так, например, Бхаллатия по паспорту был Борисом, Рамачандра – Романом, Ишвара – Игорем. Тимоха просто не верил, что Бхаллатия не может найти нужного имени на “Т” во всех этих бесконечных индийских книжках. Наверняка же есть какое-нибудь Таттва-чего-то-там… Похоже, Бхаллатии просто не было до Тимохи дела.

До него вообще мало кому было дело. С раннего детства он целыми днями болтался во дворе. В представлении его матери воспитание сводилось к питанию, а питание, в свою очередь, к картошке с котлетами из хлеба, лука и запаха каких-то мясных отходов. Собственно, однообразие домашней диеты и занесло его в своё время к вайшнавам. Пацаны сказали, что нашли место, где можно на халяву некисло пожрать, и позвали Тимоху с собой. Конечно, он пошёл. И попал в сладкий тяжелый плен к Сознанию Кришны. Потому что картошку с котлетами он видеть уже не мог, а таких разносолов, как подавали гостям “кришноиды” (так пацаны называли странных людей в экзотической одежде, к которым привели Тимоху), не только не видел, но и представить не мог. А ещё он не мог представить, что во время одного приема пищи может быть подано столько блюд. Он раньше, наверное, за всю жизнь столько не то что не пробовал – не видел. Правда, гостеприимные хозяева хотели, чтобы их гости, прежде чем примутся за еду, спели с ними несколько странных нерусских песенок под аккомпанемент длинных барабанов и маленьких тарелочек, но это была такая мелочь… За такую еду Тимоха готов был не только петь, но плясать, ходить колесом, что угодно… Особенно его поразила райта – салат из порезанных кусочками фруктов, залитых домашним йогуртом. Подавали гостям и котлеты. Только сделаны они были не из хлеба с мясом и луком, как у мамки, а – Тимоха офигел, когда ему сказали, – из молока. И были, представьте себе, вкусными. У людей в оранжевых тряпочках был тогда какой-то праздник, кормили они от пуза. Тимоха уплетал за обе щеки, не отставали и пацаны. Джекичан, длинный раскосоглазый студент, живущий в соседнем подъезде, вдруг дернул Тимоху за рукав и, не прекращая жевать, спросил:

- А знаешь, что это мы сейчас едим?

Тимоха уставился сперва на Джекичана, потом в свою тарелку. То, что он ел, было вкусно, но что это было, он, хоть убейте, не имел понятия.

- Не знаю, – ответил он, – Этот, главный, объяснял вроде, но я, типа, не слушал.

- Да нет, – ухмыльнулся Джекичан. – Я не в смысле рецепта. Знаешь, как это всё, вся эта еда вообще называется?

- Они говорят… «прасад», что ли?

- Правильно. – Ухмылка Джекичана стала еще ухмылистее, а азиатские глаза такими, какими они, наверное, несколько столетий назад казались всем русским людям всегда – злыми, как у чёрта.

- Правильно, – повторил Джекичан. – А по-русски как это называется, знаешь?

«По-русски! – подумал про себя Тимоха. – Чурка узкоглазая». А вслух спросил немного раздраженно (ему не нравилось, что ему мешают есть):

- Ну и как?

- Идоложертвенное! – Ответил тогда Джекичан и почему-то заржал.

- Чё ты ржёшь-то? – Поинтересовался Тимоха.

- Да так. Для православных христиан – вкушать идоложертвенное – страшный грех. А у этих – типа, за полсотни жизней с тебя все грехи списывает. И только мне – похуй.

- Мне тоже похуй. – Тимоха поспешил присоединиться к тому, что ему показалось крутостью. Но тут же задумался. О том, что скостить столько грехов – это, наверное, очень здорово.

В общем, скоро он стал завсегдатаем вайшнавских (теперь он знал правильное название) пиршеств, начал оставаться после них на проповеди, обрил голову, завел себе индийскую одежду-дхоти и вообще втянулся. Он перестал есть мясо, почти перестал бывать дома. Теперь он знал, что верить в Кришну – круче, чем смеяться над теми, кто верит. Вот они – внешние – приходят, едят прасад на халяву, думают, что хорошо устроились, радуются, а потом опять возвращаются в свою дурацкую жизнь – к котлетам из лука. А ведь лук принадлежит гуне невежества. Конечно, мы им говорим, что прасад снимает с них дурные кармические последствия за тысячи жизней. Большинство из них не верит. Дураки. Но даже те, кто верит, но не посвящает всего себя Кришне, – тоже дураки. Они ведь не знают, сколько жизней они уже живут. Может, они были из жизни в жизнь вредными микробами. По тысяче жизней в неделю. И священный прасад снимает с них те, старые, микробные кармические последствия. И его за всю жизнь не съешь столько, чтобы добраться до дурной кармы собственно этой жизни! Нет. Только деятельная, как говорит Бхаллатия, любовь к Кришне может гарантировать попадание на райские планеты. А на райские планеты Тимоха очень хотел. Потому что на райских планетах все подобны Кришне и живут подобно ему. А главное, что делает Кришна в жизни, типа, – он развлекается. В том числе и с тёлками. В смысле с девками. Хотя, черт его знает, он же бог… может, ему и с коровами хорошо. Но чтобы узнать, надо петь баджаны, плясать в киртане и распространять ведическую литературу. Все время думать о Кришне, все время любить его, как любили его гопи – древнеиндийские девушки-пастушки. И Тимоха плясал, пел, распространял, думал и любил.

Одна беда – в пиршествах для внешних он теперь не участвовал. Вернее – участвовал, но только в качестве прабху, предлагающего прасад Кришне. Ему доверили заносить поднос с образцами всех блюд за розовую занавеску, за которой скрывался алтарь с мурти. И пока кто-нибудь из старших прабху совершал словесное предложение, распевая вместе с внешними прасадный баджан, он, Тимоха, предлагал Господу собственно пищу как таковую.

Но ел он теперь меньше. Пока внешние вкушали щедрое угощение преданных, сами преданные, все кроме одного, удалялись в другую комнату храма и ели там отдельно. Ели вкусно, но очень скромно. Более чем скромно. Тимоха все время оставался голодным. А глядя, как пируют внешние, и вдыхая запах “образцов”, который он чувствовал даже сквозь дым ароматических палочек в алтаре, терпеть голод было особенно тяжело.

Вот и теперь он стоял в алтарной, держал поднос с едой, слушал, как козлиный хор внешних повторяет за Ишварой “Кришна барадоямой!”, и хотел есть. И любил Кришну. И Бог снизошел до своего преданного – Сам Кришна сделал желание Тимохи Своим желанием, а желудок Тимохи – средоточием Своих ощущений. Бог стоял в алтарной за розовой занавеской, слушал, как люди воспевают Его имена, и вкушал предложенную ими пищу. Бог примостил поднос на алтарной полочке, потеснив пару Своих мурти. Он брал с него одну за другой маленькие розеточки для яиц, подковыривал языком лежавшую в каждой горку еды, тщательно пережевывал, глотал, а потом вылизывал розеточку. Преданные по-настоящему любили своего Бога и приготовили для него вкусную еду. Бог хотел съесть её всю. Хотел – и съел. И рассеялся, оставив своему преданному Тимохе ощущение сытости и благодати. Тимоха вышел с подносом из алтарной, юркнул в коридор и наткнулся на Рамачандру.

Рамачандра удивленно посмотрел на поднос с вылизанными розетками.

- Э-э… – Неуверенно протянул он. – Кришна съел?

Тимоха кивнул и получил от Рамачандры увесистый подзатыльник.

- Охламон. – Сказал тот неожиданно зло и быстро вошел в комнату, где кормили внешних.

У Тимохи на глазах выступили слёзы. “За что? – Думал он, – Это же не я! Это Кришна! Бог!” Он забежал в гардеробную, бросил там поднос, быстро обулся, накинул прямо на дхоти куртку и выбежал на улицу. Там дул сильный промозглый сырой ветер. Тимоха пошел, шлепая по лужам, вдоль невысоких одноэтажных домиков. Ощущение блаженной сытости в животе сменилось сперва тяжестью, потом резью, потом они объединились и стали крутить и рвать его изнутри так, что в глазах темнело и шаг становился неровный. Хотелось пить, но в карманах не было ни копейки. Возвратиться сегодня в храм он не мог. “Домой!” – эта мысль зажглась где-то в левой части головы и начала сверлить глазное яблоко, ища выхода на свободу. Тимоха побежал. Резь в животе несколько раз так дергала его изнутри, что сбивала с ног. Он падал на мокрый асфальт, поднимался и снова бежал. К рези и тяжести добавился жар. Он стал волнами подниматься от живота к горлу и выше – мозгу, ко лбу. Через десять минут измученный Тимоха влетел в квартиру матери, ввалился, чуть не снеся крашенную серо-белой краской картонную дверь, в ванную, упал на колени, открутил кран с холодной водой и начал пить. Желудок, бывший несколько минут желудком Бога, не хотел остывать. Холодная вода втекала в него, касалась его раскаленных стен, охлаждала их на долю секунды и будто исчезала куда-то. “Он ещё здесь! – мелькнула мысль. – Он пьёт мою воду!” Тимоха с трудом оторвался губами от крана и хрипло проорал в потолок:

- Отда-ай во-о-оду!

Через мгновение его вывернуло. Сначала его рвало почти чистой водой. Потом пошло что-то желтое с изжелта-чёрными слизистыми сгустками. Ни следа той пищи, что Бог ел в алтарной, в рвоте не было. Когда рвота прекратилась, обессилевший Тимофей упал на пол в ванной и отключился.

Пришел в себя он на своей постели, укрытый до середины груди легким одеялом. Рядом сидела мать и, что-то причитая, мелко-мелко крестила его всего с головы до ног.

- Очухался, слава те господи, – заговорила мать, увидев, что Тимоха открыл глаза. – Доктор сказал – острого-пряного разного тебе нельзя. Сказал, надо анализы сдать. Может язва быть. А у этих же твоих, у них острое всё, они ж азиаты…

- Идоложертвенное. – Сказал Тимоха.

- Что? – Не поняла мать.

- Идоложертвенное, – повторил он. – Это не потому, что острое. Это потому что идоложертвенное.

- А что ж ты жрёшь дрянь-то всякую, если знаешь, что оно гадость какая-то! Вот, лучше я тебе сейчас котлетку в мисочке разомну. Я на пару приготовила: доктор сказал, что жареные нельзя.

- Мам…

- Что тебе?

Тимофей с трудом повернулся на правый бок и посмотрел на мать – она продолжала, сама того не замечая, меленько осенять его крестным знамением.

- Ма, а православные котлеты с луком едят?

- Да я ж откуда знаю, господи! Зачем оно тебе надо-то?

- Да так… Ладно, давай, свою котлету, что ли… Есть хочется, совсем обессилел.

Мать немедленно встала и ушла в кухню. “Маха прасадам Говинде…” – привычно зазвучало в голове у Тимохи.

- Нахуй. – Резко оборвал он сам себя вслух. – Нахуй.

…А потом мы решили избить крестный ход.

Не то чтобы мы имели что-то против православия или конкретных его представителей. Или против кого-то, кто собирался участвовать в этом крестном ходе. Мы и драться-то не любили. С детства почти никогда не дрались. Во всяком случае, первыми никогда не нападали. Нам просто показалось забавным избить крестный ход. То есть, уже потом, после принятия решения, я, например, подумал, как будут реагировать православные на наше нападение? Постараются защититься? Будут кричать “Господи, прости”? Призывать на наши головы кары небесные? Просто материться? Конечно, мне было интересно узнать, что будет, но это не было причиной возникновения желания избить крестный ход.

Когда Игорь увидел объявление на двери соседней церквушки и сказал, что завтра будет крестный ход, я почему-то сразу предложил: “Отпиздим их?” И все немедленно согласились.

Нас было семь человек.

Вот наш список кораблей.

Игорь. Мой одноклассник. Мы не виделись лет десять, а недавно он постучался ко мне в аську, спросил, как дела, и мы встретились. Игорь работал охранником и был крепким высоким лысоватым мужиком. Несмотря на 110 кило живого веса, выглядел он скорее мощным, чем толстым. Когда решили бить православных, Игорь достал из кармана кастет, чем серьезно удивил всех присутствовавших, и поднес его к губам. Потом вытащил из-под синей майки золотой крестик и тоже поцеловал. Возможно, Игорь сам был православным, никто не стал спрашивать. В конце концов, история знает тысячи случаев, когда единоверцы избивали друг друга без всякого заметного повода. Игорь положил кастет на стол и пошел на кухню за очередным ящиком пива.

Митя. Митя отломал ножку от высокого тяжелого старинного стула (мудак, между прочим, мог бы хоть спросить сперва, можно ли) и вогнал с одного её края несколько гвоздей, соорудив что-то вроде моргенштерна. В обычной жизни Митя был адвокатом, вернее – юрисконсультом, на большом заводе, который делал какие-то адские станки для делания каких-то еще более адских станков. Он так и представлялся: “Митя, юрист-станкостроитель”. С Митей мы познакомились пару лет назад в кабаке. Я пришел туда на одно литературное мероприятие, а Митя просто выпить. В итоге как-то счокался с нашей компанией, и с тех пор мы часто вместе выпивали. О литературе Митя ничего не знал и, соответственно, мнения своего не имел и не высказывал, чем и был, не в последнюю очередь, ценен.

Рустам. Он просто работал в моей газете финдиректором и имел неосторожность в пятницу вечером спросить меня, куда я намерен направиться. В итоге получил приглашение присоединиться и принял его. Не знаю, был ли он рад тому, что уже случилось, но, когда драка с ментами только назревала, не слился, не ушел и потом, когда ящиками грузили в уазик Петровича пиво и водку. И когда на следующий день возникла идея бить православных, кивнул вместе со всеми. Рустам не сооружал себе никакого оружия. Просто сидел в углу и пил пиво. На мой вопрос, не боится ли он, что скоро его объявят международным исламким экстремистом, коротко ответил, что считает себя агностиком, и присосался к бутылке.

Уже упомянутый Петрович был кандидатом математических наук, но работал в банке начальником отдела автоматизации. Агрессивного вида бэушный уазик он приобрел, мечтая когда-нибудь стать рыбаком, но пока ездил на нем в основном на работу. Патриотический колесный агрегат очень интересно смотрелся рядом с банком в ряду блестящих мерсов, опелей, ауди и ниссанов. Вчера Петрович был с нами не с самого начала, но, когда мы завалились к нему, грязные, в синяках и в разорванной одежде, сперва напоил всех чаем, а потом выгнал своего козла и вместе со мной и Рустамом сгонял на оптовый склад за самоубийственным количеством бухла. Купить именно столько было его инициативой. Сразу стало ясно: этот человек не остановится и не отступит. В качестве оружия Петрович решил использовать небольшой ломик, который всегда лежал в уазике, а сейчас, когда Петрович молча опрокидывал в себя стопку за стопкой, покоился на его коленях.

Лёха был писателем. Не таким, как я, написавшим одну книжку и иногда подтусовывавшимся на литпьянках, а, типа, настоящим – издал уже полтора десятка томов, не считая участия в сборниках. Как писатель он, правда, был, по чести говоря, говно говном, но мужик душевный. Когда поступило предложения ухуячить крестный ход, он медлил дольше других, но когда все согласились, тоже сказал “ну ладно”. Мне, правда, казалось, что он то и дело хочет нас спросить, зачем нам это нужно, чего это мы удумали, но, видя пизданутую молчаливую решимость остальных, просто не решается. Не решается и уйти, хотя, похоже, хочет. Ему, в общем, есть что терять. Но, наверное, в детстве его научили бояться показаться трусом и не научили проявлять волю в отстаивании своих желаний и нежеланий. Он не хочет участвовать в нашем глупом нападении, но всё равно пойдёт с нами. Добрый старый Лёха, настощий писатель.

Шестым потенциальным берсерком был еще один Лёха – Инопланетчик, сосед Лёхи-писателя. Он жил через дорогу от шикарного дома Лёхи-писателя, в обычной пятиэтажке, работал кем-то в каком-то НИИ, а всё свободное время посвящал поиску следов внеземного разума. Инопланетчик был совсем не от мира сего, в драке с ментами его вырубили в первые же секунды, а сейчас он, похоже, еще не понял, к чему все готовятся, но кивнул, на всякий случай, когда кивали все, а теперь, то и дело поглядывая на Митю, пытался соорудить себе такой же моргенштерн из ножки стула.

Я был седьмым. Полчаса назад я вспомнил об обрезке трубы с залитым с одного края свинцом – оружии, которое я изготовил себе еще в подростковом возрасте, но которым так ни разу пока и не воспользовался. Я спустился в подвал, быстро нашел эту железную дубинку и теперь раздумывал, стоит ли соорудить для неё какую-нибудь рукоять или так сойдёт…

Лёха-писатель взял из принесенного Игорем ящика бутылку ньюкастла, открыл и, наконец, задал свой вопрос:

- Мужики, а почему всё-таки именно православных?

- А кого? – немедленно ответил ему вопросом на вопрос Петрович.

Я собрался было усмехнуться, но передумал и тоже открыл себе новую бутылку пива.

- Ну, разные ещё бывают… – попытался продолжить дискуссию Лёха-писатель.

- Разберемся с этими, – пробасил, усаживаясь в кресло, Игорь, – будем думать, что делать с другими.

- Охуеть. – Подытожил Лёха и замолчал. Все замолчали.

Не знаю, о чем думали другие, а я думал, почему нас до сих пор не замели после вчерашнего. Никому нет дела? Плохо умеют искать? Не хотят связываться с группой агрессивных психов? Не хотят работать в выходной и просто отложили до понедельника? Странно. Думать о том, как и зачем мы будем бить завтрашних православных, не получалось. Побьём и всё. Раз решили. В конце концов, нападать на давешних ментов тоже было совершенно необязательно. Можно было легко отбазариться пятисотрублевкой.

Я осмотрел наше войско и заключил, что все на лёгком взводе, но истерики ни у кого вроде бы не намечается. Посоветовав не слишком напиваться перед избиением, я кивнул персонально каждому, плюхнулся на диван и моментально уснул.

Спал я без снов и, когда на следующий день меня разбудил Инопланетчик, чувствовал себя бодрым и странно спокойным, будто я позавчера не дрался с ментами, не пил вчера водки с пивом и не собирался прямо сейчас совершить самую большую и, возможно, последнюю глупость в своей жизни.

Я взял свой обрезок трубы и вышел всед за Инопланетчиком во двор, где уже собрались все остальные.

- Мы как, – спросил Петрович, – до последнего? Или наносим удар и делаем ноги?

- Ну, я думаю, – ответил Лёха-писатель, – что второй вариант лучше.

- Правильно! – неожиданно подал голос Инопланетчик. – Долбанем по ходу, слиняем и сразу же долбанем по кришнаитам. Я дорогу знаю.

- Почему именно по кришнаитам? – Поинтересовался Петрович.

- Почему по православным – тебе не казалось вопросом. – ответил писатель.

- Ок. – Кивнул Петрович. – По кришнаитам так по кришнаитам.

- Можно еще библиотеку поджечь, например. – Решил внести свою лепту Митя.

- Это не по пути. – возразил Инопланетчик.

- Ну, а потом? – Спросил Митя и сам же себе ответил:

- Никакого “потом”, впрочем, наверное, уже не будет.

Лёха-писатель глубоко вздохнул и отвесил Мите подзатыльник. Митя в ответ слегка двинул ему коленом под жопу.

- Всё, – сказал я, – Хватит. Все готовы? Пошли.

Крестный ход обычно выходил из ворот церкви и шустро семенил вокруг квартала, пугая редких автомобилистов и норовя поскорее закончить. Никакого тебе благостного пения, хотя старушки и старались что-то, задыхаясь, тянуть на бегу, никакой величественности. Спешка и суета. Так же было и в этот раз. Впереди шли какие-то попы или дьяконы, с ними пара мужиков с хоругвями, за ними небольшая толпа старушек с иконками, большей частью вырезанными из журналов. Обособленной группкой шли несколько молодых людей в черных подрясниках и клобуках. Чёрт их знает, кто такие. А вот рядом с мужиками, несущими хоругви, шествовал собственной рыхлой розовой персоной один известный патриотический публицист.

- Какая удача. – Заметил, увидев его, Лёха-писатель.

- Это, – одёрнул его Митя. – Никаких личных пристрастий. Пиздим всех.

- Я буду за рулём, короче, – Сказал Петрович. – Раз мы потом к кришнаитам ещё…

- Ок. – Кивнул я. – Ну что? Побежали?

И мы побежали. Быстро и молча. Передние ряды православных ничего не успели сообразить. Я обрушил свой обрезок трубы на лицо одного из служителей церкви. Слева от меня Игорь бил кого-то кастетом. Лёхе всё же достался патриотический публицист, которого он повалил наземь и бил ногами. Рустам бил второго попа, но как-то, что ли, стесняясь. Старушки взвыли и бросились врассыпную. “Оно и к лучшему, – подумал я, – Бить старушек – это неправильно”. Молодых клобучников я сперва потерял из виду, но через несколько секунд увидел, что они совместными усилиями теснят, неумело отмахивающегося своим моргенштерном Инопланетчика. К нему уже спешил на помощь Митя. Я тоже сперва дернулся в том же направлении, но, увидев, что клобучники действуют очень робко, сперва подбежал к тушке патриотического публициста и от души пизданул ботинком по его голове. Потом взял за рукав Лёху-писателя и указал ему на Инопланетчика.

- Ага. – сказал Лёха и рванул спасать тёзку.

Но тут на поле боя выехал уазик Петровича со всеми открытыми дверьми. Клобучники шарахнулись в сторону от Инопланетчика.

- Мужики! – закричал Петрович. – Бросайте их нахуй! Хватит! Нам ещё кришнаитов пиздить!

Мы оставили клобучников и быстро втиснулись в машину. Петрович рванул.

- Пришелец, бля! Дорогу показывай!

- Погодите-ка, мужики, – Инопланетчик возбужденно мотал головой. – Не надо к кришнаитам. Эти ж пидоры слышали, что мы туда собираемся. Они щас ментам позвонят – нас там ждать уже будут, с автоматами. Поехали к мормонам. У них свидетельское воскресенье сегодня. Я знаю где. Давай, Петрович, направо…

- Ну ты, бля, знаток… – покачал головой Петрович, но направо повернул.

Вскоре мы высадились перед большим кинотеатром и сразу же вбежали внутрь.
Не успевшей пикнуть вахтерше заткнули рот и связали руки. Мормоны как раз встали для своего причастия из пластиковых микроконтейнеров с кусочками хлеба и глотками воды, когда мы ворвались в кинозал через два входа и начали крушить тех, кто стоял скраю. Мормоны стали пытаться бежать, но наталкивались друг на друга в проходах между креслами, падали. Одна девка очень заметно обоссалась. Проповедник попытался забиться за кулису, но Инопланетчик выскочил на сцену и, закричав почему-то “Где брат твой, Авель?!” (ёпт, что творится в голове у этого человека?), начал охаживать его своей гвоздатой ножкой. Игорь неспеша подошел к столпившимся у запасного выхода, который оказался закрытым, спокойно вытаскивал из толпы то одного, то другого, сильно бил кастетом в поддых и позволял опускаться на пол. Вой стоял жуткий, но недолго. Не прошло и десяти минут, а все мормоны либо лежали с разбитыми мордами, либо сидели, забившись в угол между полом и стенкой, обхватив голову руками и всхлипывая. Мы прохаживались по залу и иногда наносили удар-другой. Никто не пытался сопротивляться.

- Ну что, – поинтересовался вдруг Митя, – Может, теперь в библиотеку?

- В какую именно? – деловито уточнил Петрович.

- Я покажу. – Ответил Митя, пизданул дубинкой по закрытой руками голове сидящего рядом мормона и пошёл к выходу.

Через час мы были в библиотеке. Пока ехали, крутили радио. Ни один канал ничего про нас не сообщал. В библиотеке оказалось пусто. То есть, она была открыта, но внутри мы нашли только одну библиотекаршу и одну уборщицу. Бить их было неинтересно. Мы вывели их на улицу, а сами полили бензином стеллажи и подожгли…

- Погоди-ка, сын мой…- Священник приподнял епитрахиль и взглянул мне в глаза. – У тебя еще долгая история?

- Э-э… – Я не находился, что ответить.

- Ну, на полчаса? На час?

- Э-э… Я не знаю, честно говоря… Я заранее не репетировал… Но мы потом поехали…

- И ещё кого-нибудь избили, что-нибудь сломали, сожгли, да?

- Ну-у, да.

- Убили кого?

- Кажется, нет.

- Понятно. Отпускаю тебе грехи твои во имя отца, сына и святого духа, аминь. Всё. Прости, мне пора, мне надо лекцию…

- Отче, постойте! – Я был возмущён. – Вы мне что – не верите?

- Отчего же? Верю. Но я устал уже слушать, как ты тут в храме материшься… да и рассказ твой, в общем, однообразен весьма. Ты пришел за отпущением грехов – я их тебе отпустил. Всё, бывай. Не греши больше. А мне пора.

- Постойте! Но я же… Я же хотел… Я рассказать хотел…

- Ты и рассказал. А больше я слушать не хочу. Никакого удовольствия мне слушать твой рассказ, поверь, не доставляет. А ты, смакуя подробности, будто снова все те грехи совершаешь, в которых каешься.

- Но мне надо! Понимаете? Мне надо кому-то всё это рассказать!

- Ты говорил, что ты писатель? Рассказ напиши.

- Благословляете?

- Перебьёшься. – Ответил он и, шаркая, ушел в ризницу.

Я смотрел ему вслед, и вдруг мне показалось, что над его головой на миг возник светящийся куб. Хотя чушь, конечно. Ничего там не возникало. Просто, я, как был психом, так и остался. Я даже тот обрезок трубы до сих пор таскаю с собой. И на исповедь притащил. Может быть, поп заметил его, потому так быстро и ушел… Не знаю. Но, так или иначе, теперь я безгрешен, и это, знаете ли, вдохновляет.

В октябре 1993 года штаб Ленинградского военного округа собирался на выездные командно-штабные учения. На Дворцовой площади скопилось невиданное количество автобусов с генералами и офицерами в повседневке и солдатами батальона охраны в масккостюмах. При батальоне охраны, кроме автобусов, было два бронетранспортёра, стоявших у самой арки, и два гражданина суверенного Казахстана, для которых эти учения были последними: ефрейтор Малина и рядовой Беликов ожидали скорой демобилизации в связи с окончательным суверенитетом исторической родины.

Выезд откладывался. Ждали командующего, который за каким-то хреном поехал к мэру Собчаку и долго не возвращался. Штабные офицеры и солдаты-специалисты повылезали из автобусов и раздраженно курили одну за одной, пытаясь друг у друга выяснить, почему не едем и что шеф забыл у мэра перед самым началом совместных учений с москвичами с участием чуваков из Генштаба. Никто ничего не знал. Беликова и Малину пёрло.

Взяв ручные пулемёты и нацепив каски с сеткой, они обосновались в траншее под аркой и внаглую дули на двоих купленный у штабных чертёжников косяк. Траншея, понятное дело, не являлась фортификационным сооружением и была вырыта какими-то рабочими, неспешно чинившими какие-то коммуникации. В тот день рабочих возле траншеи по неизвестным причинам не было, и никто не мешал новоиспечённым дембелям радоваться жизни.

От междугородной телефонной станции, оживлённо разговаривая, к арке приближалась семья туристов с огромными тюками, рюкзаками и чемоданами. Едва они перестроились из цепи в подобие колонны, чтобы пройти по перекинутой через траншею доске, как из-под земли высунулся ефрейтор Малина при каске, очень серьёзном лице и пулемёте и строго сказал: “Стой. Назад”. Смелые туристы попытались выяснить, что случилось. В ответ на их сбивчивые вопросы из траншеи высунулся рядовой Беликов со вторым пулемётом и как-то грустно, со вздохом, сообщил: “Революция, хули… Зимний берут. Нельзя и всё. Поворачивай.” Туристы не стали пытать судьбу и послушно повернули, уйдя, впрочем недалеко. Они остановились у стоящих на улице будок с междугородными автоматами и стали куда-то звонить.

Часа через полтора появился командующий и колонна двинулась к месту назначения. Ехали каким-то странным, непривычным маршрутом, мимо каких-то заводов-автоматов, потом непонятными проселками, но приехали, куда и собирались.

Учения шли по обычной схеме, если не считать пары-тройки мелких приколов.

Сначала никак не могли победить. Как ни воюй, “синие” на второй день конфликта переходили Уральские горы. Потом выход нашли: аэромобильную дивизию США, наступавшую на границе зон ответственности Центрального и Северо-Западного фронтов, ленинградцы решили отдать на откуп москвичам, а москвичи, в свою очередь, ленинградцам. В итоге АЭД, типа, испарилась и перестала мешать доблестным российским и белорусским войскам идти к неминуемой и быстрой победе.

Дальше вышло ещё забавнее. Оказалось, что страшной этой АЭД у натовцев на указанном направлении и не было. Получив от разведчиков карту с актуальной обстановкой, начальник второго отдела, у которого эти учения были последними перед пенсией, решил пошутить и синим фломастером дорисовал противнику пару частей. Нельзя сказать, чтобы многие смеялись, но эмоций было немало… И то, что обкурившиеся чертёжники (и ваш покорный слуга среди них), героически не разгибаясь день и ночь, вместо набора карт на контрнаступательную операцию, сделали набор карт ПВО округа, украсив их кое-где небольшими нарисованными цветами, прошло совершенно незамеченным.

Когда условный противник условно разбомбил ЗКП, условно убитые зэкапэшники толпой прихали на КП и стали мешать всем работать. У убитого начальника группы планирования огневого и ядерного поражения был с собой старый транзисторный приёмник, типа “Селги”, по которому он выслушал сквозь хрипы и скрипы, что вице-президент Руцкой что-то кому-то заявил, а президент Ельцин заявил тому в ответ, что нефиг, мол, заявлять. Подробнее начальник ГПОЯ объяснить не мог, но слухи пошли: “Что-то там президент, типа, вице-президент, короче, хуйня какая-то…”

Обедали мы, чертёжники, тогда на полевой кухне, вместе с батальоном охраны. Именно этим мы и занимались, когда мимо проходил полковник Лущенко из третьего отдела. Третий отдел отвечает за снабжение и инфраструктуры, и считается, что у них всегда есть вся самая актуальная информация (по крайней мере, о внезапных учебных тревогах именно они оповещают всех заинтересованных лиц, минимум, за сутки). И один из стрелков охраны окликнул его и спросил:

- Товарищ полковник, так что там за заявления? Кто у нас сейчас президент?

Лущенко остановился и сказал (внимание!):

- Ваш президент – капитан Кудинков.

Ей богу, если бы у нас в руках не было котелков с едой, мы бы зааплодировали.

Больше во время учений никто обо всей этой галиматье не говорил. И вообще ничего примечательного больше не происходило. Разве что – кто-то из офицеров спиздил у меня дорогие пилотовские фломастеры и книжку малоизвестного питерского поэта. Фамилию сейчас уже не вспомню. Книжка была неплохая и её было жалко. Сейчас помню из неё только собственноручно написанные поэтом на обложке строчки:

Скажу, взирая на вздыбленный шар:
И жить хорошо, и жизнь хороша,
А в нашем путче, боевом, кипучем,
И того лучше…

И ещё, с трудом:

…на слом водопровод,
сработанный ещё рабами Рима…
…вот так приходит прогрессивный строй
на смену отживающему строю…

Всё.

Ну, вернулись в Питер потом. Потом ещё много всего было.

Через год, в октябре 1994-го года, сижу на унитазе в сортире оперативного управления штаба Ордена Ленина Ленинградского военного округа и, поскольку очередную книжку дочитал утром в электричке по дороге на службу, читаю обрывок газеты, оставленный в хреновине для туалетной бумаги кем-то из предыдущих посетителей этого замечательного места. Вот… И на обрывке этом написано: “…повторить октябрь 1993-го, когда баркашовцы маршировали… стрельба на поражение… расстрел законной… танки на улицах Москвы…”

“Блядь, – думаю, – Фигня какая-то… ГКЧП было в 91-ом… Неужели целый путч проебал? Или это так – фантастика?”

Выскакиваю из сортира, бегу в чертёжку, спрашиваю у коллег: “Однополчане, а что было в октябре прошлого года?” Они смотрят на меня, как на новые ворота. Андрей уточняет:

– Где было?
– Ну, – говорю, – в стране… Переворота никакого не было?
Пожимают плечами:
– Ну-у, нет, вроде…

Ладно. Иду к дежурному по управе.

- Товарищ полковник, извините, а в октябре прошлого года никаких переворотов в стране не было?

Задумался. Подумал.

- Да, нет, вроде бы… Ну, помнишь, вот, мы на учениях как раз были?

- Ну?

- Ну, что-то там Руцкой побузил, ну и всё… Ничего серьёзного. Ельцин же, вон, как был, так и есть.

“Убедительно”, – подумал я, но, на всякий случай, уточнил:

- А в Москве не стреляли?

- Не знаю, – говорит. – Да, нет, кажется, мы бы знали, наверное, если б серьёзное что…

Про газету из туалета я ему говорить не стал. Вечером, бухая с друзьями-программистами и рекламщиками армянский коньяк, я снова поднял так заинтересовавшую меня тему…

- Да ты чё?! – воскликнул один из них. – В стране власть в пизду поменялась, а ты через год только очухался… Доцент, вон, – он кивнул ещё на одного из собутыльников, – в ОМОНе как раз служил, так ему даже немного поучаствовать удалось…

Я перевёл взгляд на Доцента.

- Ну, – кивнул Доцент, прожёвывая бутерброд с тирольской ветчиной, – мы в шумихе даже ящик французского коньяка с пацанами спиздили.

- Да ты ваще как с Луны, – подхватила девушка Лена, – у тебя под носом, на Дворцовой, полдня войска стояли… Мне друзья рассказывали, что даже под аркой генерального штаба окопы вырыли и в них эти, пулемёты, что ли, установили…

- Ну, про это, – сказал ещё один мой друг, – наверное, врут… Что там защищать-то, на Дворцовой? Эрмитаж, что ли?.. Так там теперь Временного правительства нету…

Во время этой его реплики я уже ржал, давясь соплями и коньяком. В моей голове всё соединилось. Мне было нестерпимо весело и легко. Я только слегка жалел, что не взял у Малины его казахского адреса: я бы написал ему обо всём этом письмо, ему бы, наверное, было интересно… А так, думаю, он и до сих пор ничего не знает.

P.S. Помните анекдот: “А я до сих пор поезда под откос пускаю…”?

Театр возвышался над нами справа и слева и длился до горизонта.

- Всё, что нам нужно, – сказал Олег, – это пробежать через театр. За ним – нормальный мир, с нормальными людьми, булочками и овцами.

- Я не ем булочки, – автоматически заметил я.

- Тогда оставайся. А я пойду.

Олег отчего-то воспринял мои слова как возражение.

- Нет-нет, – поспешил уверить я его. – Я тоже иду. Конечно, я тут не останусь. Хотя овец и людей я, в общем, тоже не ем.

- Тогда товсь. – Сказал Олег и приготовил мешок с порошком и соплестрелялку.

- Есть товсь, – сказал я. – Готов.

- Повторяю последний раз. Бежать не останавливаясь. Ни на миг. Если вдруг остановился хоть на секунду – кидай под ноги щепоть порошка. Если под тобой что-то зашевелилось – сыпь туда нахер весь мешок и дёру. Только вперед. В самом театре это главное. Бежать – раз, и порошок – два. Потом будут ворота. Там понадобится соплестрелялка. Только по людям. Против остальных бессмысленно. Копии она превращает в высушенные мумии, а от нормального, даже если он непонятно откуда там возьмётся, из-за сопли на рукаве не убудет. Не перепутай. В театре – порошок, в воротах – соплестрелялка.

Я кивнул.

- И ещё. – Олег был мрачен, как мент, ударивший задержанного, который потом оказался генералом ГБ. – Если что не так, если тебе только покажется, что что-то не так, немеленно разворачивайся и беги назад. Лучше человек, обладающий опытом, которым он может поделиться с другими, чем труп или пленник театра. Вот… Теперь ты готов. Всё понял?

- Почти… Олег, а ты второй раз бежишь?

Олег сжал губы и пошел, было, к краю театра, давая тем самым понять, что ответа не будет, но потом, похоже, передумал.

- Восьмой.

- И всё бестолку?

- Нет. Теперь у нас есть соплестрелялки. Я понял про них на четвертый раз. А про порошок поняла девка, которая бегала пятнадцать раз. На пятнадцатый её сожрал живой театр. Теперь мы можем добегать до ворот. Теперь мы можем даже преодолеть ворота.

Я поёжился.

- А «сожрал живой театр» – это как? И что «не то» я могу увидеть под ногами?

- Я тебе достаточно рассказал. Пора рвать.

- А мне надо за чем-то наблюдать, что-то примечать? Вдруг я тоже про что-то пойму?

Олег отрицательно покачал головой:

- Нет, тебе надо только бежать что есть силы и держать руку в мешке с порошком. Станешь глазеть – и тебе пиздец.

- Но ведь другие замечали… – Попытался протестовать я.

- Да, замечали. И ты можешь заметить, но только случайно. Тут обстановка, не располагающая к наблюдениям, понял?

Я снова кивнул.

- На старт…

Мы стали у края театра, запустив правые руки в мешки с порошком…

- Внимание… Марш!

И мы рванули.

Бежать по театру было невероятно трудно. Он весь состоял из то ли чугунной, то ли дубовой резьбы, запечатлевшей тысячи и тысячи сюжетов из человеческой и нечеловеческой жизни. Фигурки существ, из которых только малая часть были людьми или чем-то знакомым человеку хотя бы по сказкам, выполненные с тщанием, достойным микроминиатриста, но при этом иногда в два и больше человеческих роста (хотя были и совсем крошки), застыли, изображая тысячи и тысячи сцен. Они были всюду – на потолке, вдоль стен, но главное и страшное – на полу. Для бегущих вся эта красота была в первую очередь препятствием, тысячами препятствий. И даже самые нежные головки и ручки, даже самые тонкие конструкции не ломались под нашими ногами. Ноги же в свою очередь исправно собирали с застывшего напольного театра урожай ушибов, ссадин и даже, вероятно, трещин в кости. Олег унесся далеко вперед, я бежал один. Подо мной проносились чаепития и постельные сцены, мои подошвы соскальзывали с кудрявых головок амуров и покатых боков диплодоков и бронтозавров, я успевал в послений момент не наступить на какие-то шпили неведомых строений или шипы неведомых тварей, но пока весь театр умещался под ногами. Самое трудное было впереди – жанровые сценки, немые сцены и батальные группы в полный рост и выше. Их надо обегать, не снижая скорости. И упаси меня Господь вбежать под руки стоящих «ручейком» девушек и юношей или между двумя рядами солдат с шпицрутенами: этот тунель может иметь вход, но не иметь выхода, а это почти неизбежная остановка. И даже если получится, не тормозя, развернуться и побежать назад, разворот собьёт дыхание, а это шаг к смерти. К страшной смерти.

Ещё минута, и я петляю среди ростовых фигур. Я отклонился чуть влево: там не было ни людей, ни каких-то похожих на земные растений или животных. В нашей флоре и фауне все так любят переплетаться, браться за руки, стоять строем, соединяться по-всякому, что я в любой момент могу встретить стену. Слева возвышались непонятные… не знаю, что или кто они были, но они все стояли по одному. Я побежал между ними. Вереди я увидел Олега. Он избрал этот же путь, что обнадеживало. Я подкорректировал вектор своего бега, чтобы, если я ускорюсь и Олег замедлится, мы оказались рядом.

И вдруг он упал.

Я не остановился. Потому что останавливаться нельзя. Олег ничего не говорил мне о том, что делать, если упадешь. Или до сих пор никто не падал? Этого не может быть! Столько забегов по такой поверхности – падения должны были быть регулярными! Или… или ничего сделать просто нельзя?
Бегом к нему! Преодолевая сопротивление воздуха, как вязкость сна, я приближался к Олегу, заранее выхватив правой рукой горсть порошка, который в моём кулаке от пота и давления превратился в тесто, а в левую взяв соплестрелялку. Да, он говорил, что от соплей есть толк только у ворот, но – чем черт не шутит!
Под Олегом что-то шевелилось, показалось что-то красное, какой-то свет… Я ещё издалека кинул слипшуюся порошковую плюху и начал поливать перед собой соплями. Олег исчез. Провалился. Был съеден зашевелившимся театром. На месте, где он только что барахтался, не было никаких фигурок, только волны, похожие на великаньи ребра, обтянутые великаньим мясом и великаньей же кожей.

Внезапно я понял, что остановился. Я стоял и смотрел на место, только что поглотившее моего наставника. И у меня под ногами, а также вокруг меня что-то начало шевелиться. Вернее, зашевелилось всё. Фигуры неведомых существ мгновенно оплыли и слились с полом, а сам пол подо мной захол ходуном. Я отпрыгнул назад и увидел, что пол в том месте, где я только что стоял, стал похож на бок грудной клетки гиганта и постепенно из бронзовато-черного становился мясным. Швырнув в мясой участок горсть порошка, я снова отпрыгнул. Пол под порошком замер и почернел, но там, где я только что стоял, вновь стал приобретать мясной оттенок и «ребриться». Я не стал отпрыгивать вновь. Просто высыпал остатки порошка прямо себе под ноги (зашевелившийся подо мной пол замер) и стал смотреть на преображавшийся в двух шагах от меня театр. Пол сотрясали спазмы. Когда его цвет стал совершенно мясным, пол разверзся. Это не было похоже ни на рот, ни на влагалище, ни на анус, ни на одно другое отверстие человеческого тела. Просто огромная дыра в мясе. В полу. Из неё бил свет. Я мысленно перекрестился, подумав, перекрестился рукой, и, сделав пару шагов вперед, заглянул в дыру.
В дыре был битком забитый зрительный зал, была ярко освещенная сцена, были актеры на сцене. Обычные человеческие актеры, в костюмах и гриме. Они стояли, будто бы только что прервав игру и время от времени тайком поглядывали наверх, в дыру. Один актёр, увидев меня, начал подмигивать, подавать мне знаки и кивать на место на сцене. И всё это под толщей жуткого колышащегося дышащего мяса. Я пульнул в дыру из соплестрелялки, развернулся и рванул назад.

В комнатах ждала Гаринга.

- Один? – Спросила она. – А Олег?

Я покачал головой.

- Блин. Жалко. Это ведь он про сопли придумал.

- Знаю. – Сказал я. – Только не придумал, а заметил. Я, кстати, тоже кое-что заметил. Если театр полить соплями, он пожирает медленнее. И, в общем, это даже не главное…

- Я всё равно ничего в этом не понимаю, – отмахнулась Гаринга. – У нас сегодня овцы онуотились.

- Овцы что сделали? – не понял я.

- Ты же говорил, что понимаешь русский.

- Онуотились – это не по-русски…

На самом деле мы с Гарингой давно поняли, что попали в комнаты из каких-то разных Россий. Настолько разных, что даже моих шуток насчет «Другой России» она не понимала. Собственно, русский язык у нас тоже был разный. Не совсем разный, но достаточно для того, чтобы мы могли ежедневно затевать споры на тему – кто из нас более русский, чей русский язык правильнее и т.п.

Я тяжело опустился на пол.

- Опиши, что случилось с овцами.

- Смешно описывать русскому человеку, что такое онуотились. Даже не знаю, как это сделать. Ну, они стали нуотые, вот и всё.

Я махнул рукой.

- Ладно, сам посмотрю.

Гаринга взяла мою соплестрелку и пошла к соплесобирателю, чтобы её наполнить. Я заранее знал, что у неё ничего не получится. Хотя соплестрелялки использовались уже не один месяц, Гаринга так и не научилась подавлять рвотные позывы и не могла подойти к соплесобирателю ближе, чем на семь-восемь шагов. После её переламывало пополам и бегуны жалели, что рвота в беге по театру совершенно бесполезна. По крайней мере, никто пока не заметил, как её можно было бы использовать.

- И что вам, бегунам, не сидится тут? – Брюзжала Гаринга, когда мы пошли через череду одинаковых комнат к овцам. – Что вы забыли там, в том мире-то? И кто вообще вам сказал, что за воротами – тот самый мир? Никто ведь не возвращался сюда. Ни один. А вы? Я ещё понимаю, был бы ты женатым, детным, а то ведь что тебя там ждёт? Ради чего жизнью рискуешь?

Я слушал её вполуха и думал, ради чего я в самом деле рискую жизнью. Уж точно не ради работы. Работы хватало и здесь. Правда, журналисты тут не были нужны совсем, но надо было ухаживать за овцами, следить за копиями, мастерить разные простые устройства… Я рисковал жизнью не ради журналистики, а ради того общества, которому нужны журналисты. Ради спокойной жизни.

- Ради спокойной жизни, – сказал я вслух.

- И чем же тебе здесь-то жизнь не спокойная? Если, конечно, не бегать? Копии приходят только после бега. А так – живи себе, ухаживай за овцами…

- Послушай, я не хочу жить здесь. Я не хочу жить здесь, потому что кто-то решил за меня, что я должен жить здесь. Я не хочу ухаживать за овцами… по той же причине.
Гаринга усмехнулась.

- Ото ж ты в том мире жил, потому что сам его выбрал.

- Там я мог выбрать страну, город, – возразил я.

- А тут ты можешь выбирать комнату. Тут ты можешь даже вообще ничего не делать. Тут ведь не бывает голода, ты же знаешь.

- Знаешь, Гаринга, по-моему, выбор комнаты не может заменить собой выбор города.

- Та ой ли? Часто ты видел тот свой выбранный город? Всё равно сидел в комнате и строчил на компьютере. А тут есть театр…

- …который ест людей. – Добавил я от себя. – Кстати, Аристарх с овцами? Хочу ему кое-что рассказать.

- С овцами, где ж ему быть… А вот он.

Мы как раз вошли в комнату, в которой начиналась отара. Она занимала не менее двух десятков комнат одновременно и пасти её было очень непросто. Овцы разбредались, и пастухи должны были находиться в комнатах, которые окружали комнаты, в которых была отара. Не все комнаты соединялись между собой, кроме того, двери норовили появляться и исчезать, поэтому пастухи овец были настоящими мастерами ориентирования. Аристарх однако, как главный пастух, был избавлен от этой суеты и всегда был среди баранов, ведущих отару.
Увидев последних, я поразился тому, что в русском языке Гаринги было специальное слово для того, что с ними случилось. У меня, чтобы описать подробно постигшее отару изменение, ушло бы минут десять. Если же говорить коротко, овцы свсем перестали походить на овец, однако что-то в них такое соталось, по чему наблюдатель безошибочно мог определить – перед ним овцы.

- Привет.

Аристарх протянул мне грубую мозолистую руку.

- Здравствуй.

Я приветствовал его рукопожатием.

Гаринга прыснула.

- Никак не могу привыкнуть к этим вашим интимным касаниям. У вас от этого встаёт? Неужели нет?

- Уйди, Гаринга. – Аристарх кивнул ей на дверь. – Олег?

- Театр. – Ответил я.

Аристарх снял бесполезную в комнатах шапку.

- Кстати, Аристарх. – А почему все считают, что быть съеденным театром – так ужасно?

- Ого, – Аристарх присвистнул, – Ты от бега не повредился? Ты же наверняка видел то мясо, которое съело Олега…

- Да, я видел, конечно, но я видел и кое что ещё…

И я рассказал Аристарху про сопли, а главное – про зал, сцену и приглашающих к игре актеров на ней.

- Занятно.

Аристарх сел прямо на пол и овцы пушистыми волнами потекли справа и слева от него. Я сел рядом.

- Занятно. И ты уверен, что там, под мясом театра, ты остался бы жив?

- Не знаю, Аристарх, но это всё равно выглядит не так ужасно, как мясо. Даже не так ужасно как весь верхний театр. Там, может, и театр, но настоящий, понимаешь?

Аристарх пососал палец, поскрёб висок и вдруг шумно освободил кишечник от газов.

- Поразительно! Представляешь? Не жру уже месяц, а пердение не прекращается. Не нравится мне здесь… А там, как ты думаешь, тебе пришлось бы сходу включиться в спектакль? И в какой роли? И как долго бы он длился? И были ли бы в репертуаре другие спектакли? Здесь-то мы хотя бы можем выбирать направление движения, можем пасти овец, можем любоваться театром, можем даже бежать… Ты уверен, что там ты сможешь сойти со сцены? Уверен, в конце концов, что тебе вообще не привиделся этот зал?

Я не знал, конечно. Но я знал, что можно сделать теперь.

- Аристарх, – сказал я, – Побежим завтра вдвоём? Побежим и провалимся вместе. Вдвоём разберемся там, что и как. Ну?

Я ждал ответа.

- Да. – Сказал Аристарх.

- Нет. – Сказал Господин Директор Театра.

Мы как-то вдруг оба поняли, что это сказал именно он. На стенах комнат появились репродукторы, хотя никогда на них ничего не удавалось повесить, даже завалявшуюся в кармане вырезку из газеты, и из них раздалось громко:

- Нет. Вы никуда не побежите завтра. Говорила вам умная женщина, что бежать глупо, но вы не послушались. Теперь всё. Правила изменились. Ваш дурацкий порошок и ваши омерзительные сопли больше не действуют на пол театра. И ещё. Внимание… – Господин Директор Театра замолчал и мы услышали нарастающий гул… – НОСОРОГИ! Встречайте!
В тот же миг я увидел, как в одной проходной комнате от нас несколько овец вдруг взлетели на воздух, разбрызгивая по стенам алую кровь. Отара остановилась. В неё упёрлось стадо маленьких, но энергичных и злых носорогов. Ими предводительствовали двое носорогов больших, на каждом из которых гордо восседал… Олег.
Два Олега верхом на монстрах сминали нашу единственную защиту – овец – и вот-вот должны были затоптать нас с Аристархом.

- Вот тебе и театр! – Проорал Аристарх мне в самое ухо. – Сопли! Быстро!

- У меня нет! Я не заправился! – Проорал я в ответ.

- Блядь!

Аристарх подставил ладонь под свой немаленький нос и мощно высморкался прямо в неё и, распихивая овец, кинулся к двум Олегам. Чудом увернувшись от убийственных рогов и копыт, он мазнул соплями одного из Олегов по сапогу, а во второго швырнул шапку, предварительно помяв её вымазанными соплями руками. Первый Олег немедленно превратился в высохшую мумию и упал под копыта своего носорога. Второй будто встрепенулся, посмотрел на Аристарха и как-то неправдоподобно громко сказал:

- Еврей! Делай своё дело – паси скот!

После чего развернул своего монстра и погнал стадо миниатюрных носорожиков прочь.
Овцы, которые только что орали подобно миллиону иерихонских труб, вдруг замолчали.

- Олег еврей? – Удивленно спросил я у Аристарха. – Или это он к тебе обращался?

- О Господи! – Заорал Аристарх. – Даже в такие моменты их интересует еврейский вопрос! Побежали!
И мы рванули. Я рванул за ним, потому что понял – раз правила изменились, готовиться нет смысла: мы всё равно не выдержим до того времени, когда всё станет ясно, мы всё равно будем бегать, чтобы хотя бы прояснить новые правила. А потом Господин Директор снова их поменяет. Поэтому лучше просто бежать. И мы побежали. Через тысячу сто одинаковых комнат с одинаковыми серыми стенами и репродукторами на них, через зеленую границу театра, по театру – по скользким головам и головкам пионеров и купидонов, по ушам микроскопических мегатериев, мимо застывших с выразительными лицами болванщиков и мартовских зайцев, мимо гигантских эхинококков, листающих книги по теории простых систем, мимо героев-любовников и героинь-изменниц, мимо богов и демонов… Аристарх споткнулся, упал, и, похоже, насмерть убился, раскроив себе голову о крыло ангела, раньше чем его поглотил театр. Мясо, чвякнув, сомкнулось там, где только что дергалось его тело. А я бежал. Мимо лиловых негров, подающих пальто Савве Грудцыну, мимо сатира, проткнувшего членом старомодный телефонный аппарат с диском, мимо Юрия Гагарина, выглядящего святым непорочным агнцем даже в этой вакханалии таящей хищное мясо бронзы, мимо солдат с шпицрутенами (из их строя, оказалось, есть выход), мимо улыбающегося во сне президента… ВОРОТА!
И возле ворот не менее десяти копий. И у меня нет соплей. И я вырываю из-за пояса нож и на бегу режу себе левую ладонь. Если действуют сопли – почему нельзя попробовать кровью, в конце концов! И копии расступаются в ужасе, и рассыпаются прахом… и на воротах висят два огромных замка.

Я остановился тогда. Просто не мог не остановиться. Не бежать же было в ворота лбом. Перевязал себя, долго возился с замками. У меня было время, я ведь не чувствовал голода. Открыл в конце концов. Не мог не открыть. Должен был открыть потому что. Увидел сперва такой яркий свет, что зажмурился. А потом… а что потом… всё как обычно потом, жизнь как жизнь. Ничего. Нормально.

Рация громко захрипела в нагрудном кармане – видимо, поймала охранника расположенной неподалеку стройки. Я отключил её и пошел в сторону лотка с книгами. Неожиданно из-за моей спины вывернул милиционер в черной кожаной куртке и преградил мне дорогу. Куртка его почему-то была мокрая, несмотря на то, что дождь в этом районе кончился несколько часов назад и теперь светило солнце.

- Это у вас рация? – Без всякого приветствия и предисловия спросил он.

- У меня. – Ответил я и, повинуясь рефлексу, добавил, – А что?

- А что в рюкзаке? – Продленным эхом продолжил страж порядка.

- Книжка.

- Одна?

- Ну да.

- Покажите.

Конечно, я мог бы повыпендриваться, задать ему кучу вопросов, попросить предъявить служебное удостоверение, переписать в блокнот номер его жетона, но, вспомнив несколько известных историй о результатах препирательств с ментами, только негромко вздохнул, открыл рюкзак и протянул милиционеру сборник публицистических статей Умберто Эко «Полный назад!»
Милиционер несколько секунд молча смотрел на обложку, а потом задал вопрос, которого я не ждал:

- Почему восклицательный знак в названии?

- Э…

Всё-таки на ожидаемые, хотя бы в принципе ожидаемые вопросы отвечать значительно легче: проще выбрать из базы известных ответов, пусть и очень большой базы, чем сформировать некий совершенно новый…

- Ну…

- Пойдёмте со мной. – Сказал милиционер и вернул мне книгу.

Первым порывом было схватить её и дать дёру. Но как-то самому же это показалось странным и противоестественным, анекдотичным даже – убегать от милиционера.

- Пойдёмте.

Милиционер завел меня в огороженный металлическим забором хоздвор крытого продуктового рынка. Там стояло небольшое строение почти кубической формы без всяких вывесок и опознавательных знаков.

- Заходите.

Я вошёл.
За небольшим тамбуром находился как-то слишком по позднесоветски выглядящий кабинет: грубо покрашенные в цвет дизентерийного говна стены, неаккуратно скрученный стол из ДСП, жесткие «венские» стулья, на стене потертая карта мира на проглядывающей матерчатой основе, тусклая и бесполезная при проникающем сквозь грязное стекло окна дневном свете лампочка накаливания без плафона на потолке. А за столом сидел гусар. То есть, конечно, я не понял, кем был этот человек на самом деле, но на нем была надета ярко-зеленая с золотом гусарская форма, ментик свисал с одного плеча, а на столе стоял здоровенный кивер с двуглавым орлом.

- Здравствуйте, – сказал он, – Проходите, садитесь, что у вас?

- У него, – ответил за меня милиционер. – Книжка с восклицательным знаком.

Я отказывался верить в происходящее, но при этом отчетливо понимал, что не сплю и не брежу. То есть, плотность реальности, по ощущениям, была не меньше, чем, например, когда я покупал на этом самом крытом рынке картошку и помидоры.

- Покажите.

- Что? – Я отвлекся от своих мыслей и не понял, чего от меня хотят.

- Книжку покажите.

- И рация у него. Я не видел, но слышал, как в кармане хрюкает, – добавил мой сопровождающий.

- И рацию покажите.

Сначала я достал рацию. Когда клал её на стол, заметил, что там лежат сотовый телефон, свёрнутая пополам «Независимая газета» и какая-то книга в залапанной виниловой обложке, хотя, возможно, это был ежедневник. Потом я достал из рюкзака книгу.

- Надо же! Эко! – оживился гусар. – И зачем вам это?

- Простите, – при всей фантасмагоричности ситуации я не мог придумать ничего разумнее, чем всё-таки начать говорить с этим человеком. – А почему вас это интересует? Эта книга продается почти в любом книжном магазине Москвы. Мне она нужна, чтобы читать. Я люблю читать и люблю Эко. И не понимаю, в чем проблема.

Гусар взял книгу и ловким движением открыл её на статье о критике политкорректности.

- Хмхм… – Он покусал нижнюю губу и откинулся на спинку стула. – Скажите, в нашей стране и в нашем языке есть серьезная проблема с избытком политкорректности по американскому типу? Например, с называнием негров неграми или афроамериканцами? Может быть, у нас огромная негритянская община? Или наши дворники требуют называть их экологическими операторами?

- Послушайте, что здесь происходит? – Это я спросил голосом севшим от чувства, близкого к ужасу, потому что моя реальность с каждой секундой все больше превращалась в театр абсурда, оставаясь при этом моей реальностью – с нормальным ощущением времени, с воздухом, которым я дышал, с нормальной цветопередачей и тактильными ощущениями.

- Знаете, – гусар укоризненно покачал головой, – Мне даже неудобно вам, взрослому и наверняка образованному человеку говорить эту избитую киношно-литературную фразу. Но вы сами меня вынудили, так что извините… ВОПРОСЫ ЗДЕСЬ ЗАДАЮ Я.

Последнее он сказал твердо, тоном, не допускающим возражений и сулящим возмездие в случае, если собеседник осмелится всё-таки возражать.

Я молчал.

- Хорошо. Задам другой вопрос. Вы итальянец?

- Нет! – Выпалил я в ответ так быстро, будто опасался и в самом деле стать итальянцем, если вдруг не успею.

- Отлично. А зачем вам критика правительства Берлускони и его партии? Разве партия Берлускони забила у нас своей пропагандой все общегосударственные телеканалы?

- Нет, но…

- Что – «но»?

- Но есть некие общие моменты, закономерности…

- То есть, вы признаете, что имели в виду не Италию и метили не в Берлускони, так? Зачем вам рация?

- Господи! Чёрт! – Реальность была невозможна и непобедима, она наваливалась на меня с таким напором, что я не успевал реагировать, не знал, как… – Чёрт побери! Рация – просто игрушка! Мы переговариваемся с подругой, когда находимся недалеко друг от друга.

- Но у вас ведь есть сотовый?

- Есть.

- А зачем рация? Она ведь будет работать, если сотовую связь отлючат, ведь так?

- Так…

- Смотрите, отпираться бесполезно. Берлускони, Италия – это всё метафоры. Мы прекрасно понимаем, кого вы имеете в виду и зачем. Рация вас выдает с головой. Кстати, почему вы не на работе?

- Но ведь меня…

- Дмитрич! – В кабинет заглянул милиционер, который, оказывается, выходил во время допроса. – Тут привезли.

- Спасибо, Ваня…

Гусар пододвинул мне книжку и рацию.

- Забирайте. И идите пока. Но учтите: всё, что вы делаете или хотя бы думаете делать – бесполезно. Всё. Я вас проинформировал. Если что – сами будете виноваты. Идите.

Я вышел. Во дворе стояли две фуры. Одна была оборудована под перевозку скота и битком набита грязными серыми овцами, которые почему-то не блеяли. Из кузова второй шустро выпрыгивали молодые люди и девушки в красных передничках с белыми косыми крестами, похожими на лопасти ветряных мельниц. Вокруг суетились два милиционера и ещё один зеленый гусар. Гусар был при сабле и в лосинах. Я тряхнул головой и пошел к метро. В произошедшее не хотелось верить, но оно было – и от осознания этого начинало тошнить.

«Чёрт побери, что на работе сказать? Кто поверит, что меня прихватили за книжку Эко? Что меня допрашивал ГУСАР?»

Меня всего колотило.

«Скажу, что проспал», – решил я.

- А Девендра Бенхарт – это круто?

- Нет, Девендра – это клёво. Круто – это «Кокорози».

Светка Набережная, девочка из восьмого «е» класса соседней школы, в которой Алексей иногда по дружбе замещал учителя литературы, длинная юная костлявая коза в плотной колоколообразной красной юбке чуть ниже колен, ярко-синих мохнатых носках и белой блузке растрепанными швами наружу, ковырялась в его коллекции дисков, попутно рассказывая о том, чего ему, диплодоковой жопе юрского периода, знать не полагалось.

- А что круче – когда клёво, или когда круто?

Светка засмеялась неожиданно низким смехом, широко раскрыв рот с тонкими нежными розовыми губами и тряхнув умной рыжеволосой головкой на тонкой шее.

- Нет. – Отвечая, она улыбалась ему той улыбкой, которую дарят неожиданно приобретенным друзьям и единомышленникам, улыбкой, говорящей: «Ты один из тех немногих людей, чьё дыхание мне приятно ощущать на своей коже», – Ты не понял. «Клёво» и «круто» – это, как ты говоришь, разные категории. Их нельзя сравнивать.

- А если всё-таки сравнить? – Алексей донимал Светку вопросами, потому что ему нравилось, как говорит эта девочка. Ему нравились и ход её мыслей, и диковатый понятийный аппарат, и тоненький голосок, и быстрые глаза, которые будто бы пытались не упустить ни малейшего движения любой части тела или черты лица собеседника, потому что это движение могло оказаться реакцией на её слова, на неё саму или вообще на мир, в котором она живет.

- Да нет. Ну нельзя сравнивать. Нельзя же сравнивать мясо и рыбу, например.

- Отчего же нельзя? Мясо лучше.

- А почему ты тогда ешь рыбу?

- Потому что рыбу я тоже люблю. Вот представь: у какого-нибудь восточного богатея три жены. Одна сказочно красива, умна, молода, он в ней души не чает и плюс объективно понимает, что по большинству, так сказать, показателей она лучше двух других жен. Вся челядь так её и называет – любимая жена господина. Другая жена уже не молода, красота её увяла, но она мать троих его детей, в её морщинах угадывается ещё то, что так прельщало его сколько-то лет назад, плюс они немало пережили вместе. Поэтому он тоже её любит. Наконец, третья жена – просто глупая дурнушка, дочка уважаемого человека. Она объективно хуже обеих первых, но она не зла, послушна, и её пизда всегда рада ему. Она дает ему разнообразие, и потому её он тоже, можно сказать, любит. Поняла?

По лицу Светки уже в середине его сентенции было понятно, что слова ответа готовы и рвутся наружу. С каждым его словом, уголки её глаз становились озорнее, а в комнате будто накапливалось тепло. Но на слове «пизда» Светка едва заметно вздрогнула, и её глаза, став немедленно серьёзными, с новой силой пустились щекотать взглядом лицо Алексея. Едва он закончил, она, не отвечая на его вопрос, сказала как бы «в зал»:

- Ты так легко употребляешь матерные слова…

Алексей усмехнулся:

- Света, поверь мне, в этом нет ничего сложного.

- Даже при женщинах?

- При женщинах? А, ну да… Женщины тоже люди.

- И всё-таки ты не прав, – контрастно громко, видимо, чтобы акцентировать, отделить возражение от предыдущих реплик, начала Светка. – Вернее, прав, но сам не понимаешь, в чём. Потому что то, что ты рассказал, как раз и подтверждает, что «круто» и «клёво», «мясо» и «рыба», «старшая жена» и «любимая жена» – это такие разные вещи и понятия, что их нельзя сравнивать. Ты подтверждаешь не свои слова, а мои.

Алексей, не стесняясь, любовался ею. Эта одетая в цвета унылого российского флага пигалица была не по годам умна («По крайней мере, для нынешних времен и замков», – подумал он), и её хрупкая эфебская красота была отмечена знаком драгоценного металла высочайшей пробы – умными живыми глазами и усмешкой, одновременно и наивно-доброй, и беспощадно ироничной. Она напоминала ему героинь, подаренных миру японской анимацией, хрупких школьниц, которые то плачут в подушку от неразделенной любви к фотографии мальчика из бойз-бэнда, то срезают одновременно острым мечом и не менее острым языком напыщенно-самодовольных представителей вселенского зла, часто таких же, к слову, прекрасных и хрупких.

Её глаза были оформлены пугающими впадинами болезненно красных косметических теней. Алексей не стал ни спорить со Светкой, ни упражняться в софистике ради софистики. Просто забыл, засмотрелся.

- Алё, гараж! – Светка вывела его из лёгкого оцепенения грубой фразой. – Ты чего?

- Света, а почему у тебя тени – красные? Так сейчас модно?

Девочка фыркнула и покачала головой.

- Ты и правда дино из волшебной страны! Не бывает сейчас моды на конкретный цвет или фасон. Ну, если ты, конечно, не дурочка из униформированной субкультуры, вроде всяких эмо. Есть мода на свободу самовыражения, и есть тенденции… А! – Она махнула рукой. – Чего тебе объяснять…

Она опять отвернулась к шкафчику с дисками.

- Ну а тени всё-таки почему красные? – не унимался Алексей.

Светка не отвечала дольше минуты. Нашла какой-то заинтересовавший её диск, взяла с полки, повернулась резко, но увидев выжидательный взгляд Алексея, остановила уже почти сорвавшийся с губ вопрос и опять фыркнула.

- Ну что? Ну красные… Если бы их не было, было бы видно, что красные круги вокруг глаз… а так тоже круги, но все видят, что это грим. Заодно круто.

- Или клёво?

- И клёво, не привязывайся…

- А что у тебя с глазами-то?

Светка завела руки за спину и, сжав губы, покрутилась туда-сюда в четверть оборота вокруг своей оси. «Спектакль, конечно. Хочет рассказать, но надо соблюсти формальности – постесняться, понервничать, подумать…» Алексей ждал.

Светка начала опять отворачиваться к шкафу, но опять резко повернулась.

- Реву много, – выпалила она, опустила на секунду голову, но сразу же приподняла и взглянула на Алексея исподлобья, будто подглядывая.

- Ага. – Он потер руками лицо, уставшее изображать маску «Мудрый учитель беседует с лучшей ученицей». – Я теперь должен спросить, почему ты ревёшь?

- Ага, ага, – закивала. – А я не отвечу. И ты будешь знать, что у меня есть секрет, начнешь много обо мне думать и ревновать.

Она сделал два шага в его сторону.

- Так, стоп-стоп-стоп. Нафиг-нафиг. Диски выбрала? Выбирай – и до свидания. До встречи на уроке литературы. Не надо мне тут устраивать…

Ревность однако ощутил моментально. К какому-то неизвестному мальчику. «И хорошо если к мальчику, а то…» – Мысли рисовали ему Светку в гостях у, условно говоря, «географа». «И что? – спрашивал он сам себя. – И что, что в гостях? Тебе-то что? Лёша, не увлекайся».

- А я могла бы быть любимой женой?

- Что-о? Так, девочка, мне не нравятся эти провокации. Давай, выметайся.

Алексей встал с дивана и собрался подтолкнуть Светку к выходу. Та игриво вывернулась и отскочила вглубь комнаты.

- Подожди-подожди!

- Никаких «подожди»! Мне, знаешь ли, хорошо на свободе, и я не хочу, чтобы мне пришили сексуальные отношения с ученицей…

Светкино лицо так и лучилось озорством:

- Ого! Сексуальными! Вон вы куда метите, господин учитель!

Алексей злился.

- Слушай, деточка, иди в пень. Я сказал это, но я сказал это с твоей подачи. Я, понятное дело, не железный, а ты красивая и вполне сформировавшаяся (я не имею в виду мозги) девушка. Но в пень, в пень. Не люблю опасных экспериментов, до свидания. Можешь позвонить, когда обдумаешь своё поведение и сделаешь выводы.

Но Светка явно не собиралась сдаваться.

- Ой-ой, какой мы серьёзный учитель… А ваще-то я с тобой хотела на эту тему именно как с учителем поговорить…

Алексей уже всерьез нервничал. Конечно, эта мелкая антилопа ему нравилась, но одно дело любоваться и рассуждать о музыке и терминах «крутости», а совсем другое – елозить в санях из слов по опасной грани почти в обнимку с, мягко говоря, несовершеннолетней девочкой. Нет, конечно, он себе ничего не позволит, но не дай бог дойдет хотя бы до объятий… мало ли – сядет рядом и приткнется… или, страшно представить, вдруг сиськи перед ним обнажит… Он вспомнил, как много значения придавала маленькая эпизодическая героиня джойсовского «Улисса» акту эксгибиционизма… Глава «Навсикая», кажется? По логике вроде да. Может же она выкинуть что-то такое в одностороннем, так сказать, порядке, после чего я, согласно древней поговорке, грубо говоря, обязан буду на ней жениться? В её, конечно, понимании, но этого и достаточно: начнет неадекватно вести себя с ним в школе, пойдут слухи… Нет-нет-нет, нахуй-нахуй…

- О чём поговорить? – неожиданно для себя спросил Алексей вместо того, чтобы взять Светку за шкирку и вывести в коридор.

- Да вот же – о педофилии…

«Эй-эй, не слишком ли умное слово для маленькой девочки?» – некстати вспомнил он фразу из анекдота…

- Ты ведь, раз литературу у нас замещаешь, наверное, изучал её, да?

«Чёрт, куда она клонит?»

- Ну, изучал, и?

- Вот смотри, я читала Улицкую…

- Кого?

- Улицкую.

- Это где бутявки и колокоши всякие наследуют глокой куздре?

- Чего-о? – Светка явно не поняла ни слова. – Кто кому что делает?

- А, забей. Я, наверное, фамилии перепутал… Так и что?

- Так и вот. Там, у Улицкой, в книжке тринадцатилетняя девочка занимается… это… трахается с сорокалетним художником…

«Блин, – подумал Алексей, – что они читают… Хотя… себя в этом возрасте вспомни…»

- Что, прям, вот, в подробностях? – уточнил он вслух.

- Не-ет! – Светка отчего-то рассмеялась. – Ну, просто там тетка рассказывает, что её племянница… это… с сорокалетним… Не, ну что? Это же не я написала!

- Хорошо, – Алексей начал успокаиваться: соблазнять его, похоже, Светка не собиралась; «Это хорошо, но чего она, чёрт побери…» – А от меня ты чего хочешь?

- Подожди. – Школьница уселась в кресло и закинула ногу на ногу. – Ещё я читала Пепперштейна…

- Кого??? – Алексей как раз собирался сесть обратно на диван, но, кажется, забыл, куда и зачем направлялся.

- Пепперштейна. Это такой…

- Да знаю я, кто это такой! Где ты-то его взяла?

- В смысле – где взяла? Ну, в инете его рассказы есть. И книжки в магази…

- Света, ёлки зелёные! Ты ходишь в книжные магазины?

Она изобразила лицом удивление.

- А это нельзя?

- Да нет, можно, конечно… Просто, ну… ну, странно это для твоего воз… для вашего поколе…

- Ага, конечно. Только вам можно было книжки читать, а мы, значит, должны…

- Света, извини, ради бога… Стереотипы… Так что там с Пепперштейном?

- Ну, мне, на самом деле, стало интересно, почему свастика на обложке, ну и мальчик с девочкой нарисованные понравились… Так вот, там у него подростки друг с другом… и это… одна девочка со стариком…

- Я знаю, – перебил Алексей, – я читал. И рассказы, которые в инете, тоже.

Светка посмотрела на него с любопытством, будто пробуя – как это – смотреть на учителя, про которого знаешь, что он тоже читал рассказы про твоих сверстников, ходящих в школу голыми, и ебущихся с учителями на лабораторных по химии. Общее знание такого рода должно было вносить что-то новое в качество его облика и её взгляда. Светка присматривалась…

- Ещё я недавно посмотрела «Лолиту», – продолжала она, – а потом прочитала… И вот я подумала, а почему во всей современной литературе…

- Аналитик, ёпт! – Алексей не выдержал и перебил. – Тоже мне – вся современная литература. Три книжки! Да и «Лолита» – это не современная литература, а доисторическое говно, простите мой клатчский.

- Ого! Это говорит учитель литературы?

- Если хочешь, то да, учитель литературы.

- Ну ладно, это ещё не всё…

Светка явно подготовилась к разговору серьёзно. «Эх, – подумал Алексей, – Жаль, не я им годовые выставлять буду… По литературе у неё пятерка… даже десятка».

- Не хочешь Набокова – я недавно читала Пелевина. У него там немец, фашист, приезжает в отпуск и это… трахается… трахается со школьницей…

- Опа. Где это у Пелевина? Не видел.

Светка опять засмеялась.

- Заинтересовался, да? Что – сказать тебе, как ты нам в похожих случаях говоришь? Читайте подряд – и найдёте?

- Да ладно… я просто, наверное, пропустил…

- Да как такое можно пропустить?! Это в про вампиров которая!

- Ну не знаю… пропустил… а там точно это есть? Ты не выдумываешь?

- Лё… Чёрт! Алексей! Нет! Я своими глазами читала! Нельзя же так невнимательно с книжками!

- Хорошо. – Он в самом деле не помнил у Пелевина ничего такого, но он и в самом деле читал последнее произведение Виктора Олеговича не самым внимательным образом. – Но всё равно – три книги – не аргумент.

«В пользу чего не аргумент?» – спросил он сам себя мысленно.

Светка не унималась:

- Три. Если всё-таки считать с Набоковым, то четыре… А Маркес ведь не старьё? Он ведь живой ещё?

- Погоди-погоди… Ты что – и Маркеса читала?

Светка так и лучилась осознанием собственной крутости. Ну, или клёвости, поди разбери…

- Я только про патриарха, про осень. Там генерал ловил девочек, которые мимо его окна в школу бежали, и… ну, в общем, трахал их. Ему, правда, потом девочек на проституток заменили… А когда я Ленке рассказала, она мне сказала, что ещё у него «Сто лет одиночества», так там один мужчина завел себе бассейн с пацанами, с подростками, и они с ним… ну, я точно не знаю, что… но тоже что-то с сексом…

- Какая Ленка? – Алексея беспокоил затянувшийся разговор о сексе с несовершеннолетними в произведениях известных писателей. – Он не очень представлял, во что это всё выльется. А ещё ему не нравилось, что девчонка, похоже, в самом деле заметила тенденцию, которая прошла совершенно мимо него. Он ревновал к этой пигалице литературу.

- Да никакая Ленка! Какая разница? Я тебе не про Ленку! Слушай дальше. Есть такой Алексей Иванов…

- «Географ глобус пропил»,- продолжил за неё Алексей. – Знаю, да.

- Читал? Ты читал?! – Светка аж выпрыгнула из кресла. – Правда, офигенно, да?!

- Угу, – мрачнея, подтвердил Алексей, – Твоя мама, надеюсь, не завуч школы?

- Не-ет… – протянула Светка, – нет, а что…

- Ничего! – Его слова прозвучали несколько слишком резко. «Чёрт, переиграл…» – Ни-че-го. Просто ассоциация.

Она уставилась на него, не отводя глаз.

- Понятная ассоциация. – сказала она с особым ударением на слове «понятная».

- Чёрт! Откуда ты такая умная?!

- Ты знаешь это место. – На этот раз нажим пришелся на слова «это место».

- Светка, слушай, прекрати… – Алексей был откровенно вымотан этим разговором, – Поиграли и хватит…

- Ну почему? Я ведь ничего ещё не сказала…

- Да ради бога… Я сам за тебя могу продолжить. «Улисс» Джеймса Джойса: девочка, как бы невзначай, демонстрирует молодому джентльмену своё бельё, тот, видя это, мастурбирует под плащом… Жан Жене… там вообще… «Выигрыши» Кортасара: матрос насилует молодого пацана. Берроуз… ну, с ним всё ясно… Коупленд, «Элеанор Ригби»: подростки ебутся на крыше где-то в Европе… Из наших… у безобидного Дивова «Выбраковка» начинается с того, что милиционер застрелил мужика, который несовершеннолетнюю девочку изнасиловал… Сорокин… э-ээ… ну… ладно, бог с ним, с Сорокиным…

Он посмотрел на Светку. Та сидела, открыв рот. Он замолчал.

- Лёш… Лёшечка… Я и это… ого… столько… а можешь мне названия записать?

- Да брось, – улыбнулся Алексей. – Читай всё подряд. Найдёшь. Это легко. Не одно, так другое. Можешь, кстати, современной литературой не ограничиваться. «Город в степи» Серафимовича – ранняя советская литература. Там не только эфебофилия, но и инцест. В общем, «там будет бал, там – детский праздник…» Кстати, это… В «Почтамте» у Буковски старенький дедушка-почтальон огреб проблем из-за того, что подарил маленькому ребенку конфетку. Дедулю немедленно заподозрили в педофилии. Это пиздец, это цивилизация, которая неспособна интерпретировать любой жест в сторону ребенка иначе как стремление этого ребенка выебать, пардон май клатч. А значит – это цивилизация педофилов. Потому у неё и литература такая. Другой и быть не может… Э-э… Надеюсь, Баяна Ширянова ты не читала?

- Странное имя. Нет, а там что – тоже?

- Тоже… – Алексей сидел на диване и удивлялся. – Девчонка умело вбросила в разговор неожиданную мысль, и он навскидку вспомнил сразу столько… Неужели она права? Можно ли считать эту выборку представительной?..

- Лёша, я что спросить-то хотела… Скажи, по-твоему, все эти писатели в самом деле хотят это… ну, с детьми?

- Угу. Особенно Улицкая. Слушать откровения тринадцатилетней племянницы. Или Буковски – подарить конфетку и влипнуть.

- Но тогда почему? Я, знаешь, и в кино стала замечать… Вот, есть такое – «Вечное сияние чистого разума». Там герой превращается в ребенка, а героиня остается взрослой и показывает ему… ну… трусы и там, в общем… «Возврат» – там маленький мальчик смотрит на голую студентку… Ну, он там так на неё смотрит… В «Дьяволах» мальчик свою старшую сестру, дурочку… ну, трахает… А «Кен Парк» – там вообще… там всё показывают… Зачем так много… ну, в Америке за фотки голых детей сажают, в Европе, говорят, тоже. Скоро у нас начнут сажать, а литература и кино…

- …ебут детей. – Завершил за неё предложение Алексей. – Да, всё, похоже, так. Но это… это всё, в общем, частично объяснил тот же Набоков. У каждого есть какие-то подростковые и детские сексуальные воспоминания. Как правило – о несбывшемся. Потому что в 10-13 лет мало кто занимается сексом. И это правильно. Но в голове уже бурлит на эту тему, какие-то смутные желания, какие-то… вот тебе в коллекцию из Гумилева:

Как мальчик, игры позабыв свои,
Следит порой за девичьим купаньем
И, ничего не зная о любви,
Всё ж мучится таинственным желаньем…

Потом люди вырастают, удовлетворяют свои желания, но не то, давнее. То, таинственное, остается неудовлетворенным, превращаясь в странное смутное воспоминание. И это не взрослые писатели и режиссеры хотят выебать маленьких детей, это дети в них вспоминают то своё детское, непонятное…

- Алексей, подожди… – Пока Алексей трепался, Светка покинула кресло и теперь – этого он и боялся – сидела рядом с ним на диване. – Подожди. Это ведь только один случай. Я не думаю, что «Кен Парк» – это о детском несбывшемся. Там всё очень по-настоящему. И там не только подростки сами, там и… ну… ну, я думаю, может, некоторые писатели наоборот – предостерегают, дают понять, что так не надо?

- Ну, может быть… Не знаю… А вообще, конечно, большинство, думаю, просто понимают, что тема, грубо говоря, масляная. На неё налетят. А ведь цель современного писателя – продаться. И его, по-хорошему, не интересует, почему тема секса с несовершеннолетними так популярна. Он просто знает, что она популярна, и старается снять с неё сливки. Только один подает всё это под соусом предостережения, морализаторства, другой – как чистую эротику, третий – как рудимент детскости, четвертый вообще не заморачивается и делает всё на интуиции, пятый, понимая, что пипл хавает, чередует разные соусы, чтобы пиплу не приелось и он ничего не заподозрил. На самом деле, вот, наш с тобой сегодняшний разговор если опубликовать – тоже получится довольно популярный рассказ. Люди любят эту тему. И это ничего, что одни будут хвалить, а другие ругать – те, которые ругать, их ведь на самом деле та же тема привлекла. Какая коммерческому писателю разница, с какими мотивами… Ты посмотри, вон, в новостные ленты, банеры: «Педофил изнасиловал мальчика табуреткой», «Отчим заставлял приемную дочь ходить по дому голой даже зимой», «Пожилая работодательница принуждала работника-подростка к сексу»… Ни одного подобного дела не пропускают, всё вывешивают, хоть строчкой. Даже если там ничего в общем не было, одни подозрения, в заголовок будут вынесены именно эти самые подозрения…

- Лё-оша… а Лёша? – Светка уже сидела к нему вплотную и положила ладошку к нему на колено.

- Ну что? – «Вот это «ну», – думал он, – вот это «ну что» – это уже опасно… эта интонация… это значит, я сейчас сдамся… Господи, вот не было печали… Хорошо ещё, что я у них постоянно не работаю…

- Слушай, а вот, ты говоришь, наш разговор записать… а если там ещё написать, что мы это… на самом деле в конце концов… от этого рассказ сильнее будет расходиться?

- Ну-у… ну, как тебе сказать… если подробно описать, как я тебя раздеваю, рассказать, какие у тебя сиськи, какая красивая невзрослая пизда, как я удивляюсь, что ты уже не девственница…

- А ты!.. а!.. чёрт…

- Ну вот… – Алексей улыбнулся и, резко выдохнув, будто собрался опрокинуть в себя стопку ледяной водки, приобнял Светку за плечи. – …рассказать, что влагалище у тебя узкое и упругое, как у иных взрослых женщин… кхм… эта… ну ладно… да… ну, что-нибудь про то, как моя залупа… о, тебе уже до подбородка надо красными тенями покраситься… как моя залупа тычется в твою матку… вот, тогда этот рассказ разойдется, в основном, по порносайтам. Ну, ты понимаешь, это не лучшая судьба для литературного произведения. Понимаешь, почему?

- Ага. – Он не увидел, но ощутил, как она кивнула, потому что её голова была уже крепко прижата к его левому плечу.

- Вот… А если мы уйдем от примитивной эротики и запустим интригу для интерпретаторов…

- Это как? – её пальцы замерли на его брюках, в нескольких миллиметрах от предательского бугра, который нельзя было уже скрыть никакой позой… разве только закинуть ногу на ногу, но… но Алексей не хотел этого делать.

- Ну, допустим, мы напишем всё так, чтобы было непонятно, было что-то между нами в итоге или не было, или всё, что вот сейчас… кхм… э-э… начинается, на самом деле, было придумано чтобы только отчасти привлечь и отчасти запутать читателя…

- Ааа!!! – Светка вскрикнула и, повиснув на его шее обеими руками, чмокнула в щёку. – Как круто! Ведь это же значит, что достаточно будет записать вот эти наши, вот, последние фразы, да? Вот, то, что ты сейчас только что сказал? Ошизительно!

И она, совершенно осмелев, села к нему на бедра, оказавшись с ним лицом к лицу. Он ощутил её дыхание. Это было приятно.

- Ну что? На этом завершаем? Мы ведь решили обойтись без педофильской порнографии, верно? Окей?

- Окей! – и Светка начала расстегивать на Алексее рубашку.

Я стоял посреди странной равнины. Подо мной и вокруг меня была розовая, голубая, белая и оранжевая сухая земля. Горизонта не было видно – вдали клубился цветной туман. Небо было тех же цветов, что и земля. Всё это напоминало картины импрессионистов. Я вертел головой в разные стороны и не находил ничего: ни строений, ни какой-нибудь захудалой дороги. И я не очень понимал, кто я такой. На мне были синие джинсы, кеды и красная футболка без рисунков и надписей. На боку я неожиданно обнаружил большую деревянную кобуру с огромным маузером. К правой штанине были прикреплены крошечные ножны с ещё более крошечными кинжальчиками – меньше мизинца – в количестве пяти штук. Подумав, я решил просто идти вперёд: куда-нибудь да выйду. Вдруг громкий голос – как из мегафона – объявил откуда-то с неба: “Здесь собираются великие армии!” Тут же прямо передо мной из тумана стали выскакивать тысячи ярких фигур. “Армия свиней и приматов!” – объявил голос. Свиньи ходили на задних вполне человеческих ногах, имели руки и были одеты в яркие мундиры, местами напоминающие клоунские костюмы. Они были высокими и стройными. Над воротниками их ярких мундиров возвышались свиные головы. У некоторых головы были покрыты затейливыми татуировками. Приматами оказались шимпанзе. Самые обыкновенные шимпанзе. Свиньи и обезьяны тащили с собой тысячи плетеных корзин с апельсинами и арбузами. Никакого оружия у них не было. Вскоре они заполонили пространство от границы цветного тумана где-то возле горизонта и почти до меня. Странно, но я совсем не испугался: необычное войско выглядело мирным. Я собрался сделать шаг в их сторону, но голос с неба уже объявлял следующую армию: “Армия мушкетёров и пидарасов!” Тоже из тумана, но слева от меня посыпалась толпа людей в костюмах, как из фильмов про мушкетёров. У всех у них были шпаги, у некоторых старинные пистолеты, у каждого низ лица заканчивался острой мушкетёрской бородкой. В этой армии было множество женщин, лица которых тоже были украшены мушкетёрскими бородками, но не настоящими, а из синтетического меха ярких зелёного, красного и синего цветов. “Интересно, – подумал я, – мушкетёры сотрудничают с пидарасами или сами ими являются?” Там, где левый фланг мушкетёров и пидарасов сомкнулся с фронтом свиней и приматов, две армии смешались, слышались разговоры, шутки, споры и восклицания. Голос с неба кашлянул – и все замолчали. Он сказал: “Армия научников!” Справа от меня в воздухе появился огромный мерцающий и зудящий прямоугольник. Его поверхность была то ли частично зеркальной, то ли частично прозрачной – он переливался теми же цветами, что весь мир вокруг. “Флот Макдональдса!” – торжественно объявил голос, и я услышал громкий и пугающий звук слева и чуть сзади. Повернувшись, я увидел бегущую на равнину реку. Будто из только что прорванной плотины неслась она, и, кроме берегов, можно было видеть её передний край – бурлящий и пенящийся вал. А сразу за ним плыли круглые корабли, похожие на гигантские гамбургеры с парусным вооружением. Их паруса были цветов картин Серова и Писсаро, на палубах суетились молоденькие мальчики и девочки в синих штанах, клетчатых рубашечках и в ободках с козырьками. Ребята и девушки чуть постарше – в голубых рубашках – то и дело выкрикивали: “Свободная касса!” И клетчатые взмывали на мачты и начинали что-то делать с парусами. “Свободная касса!” Группа матросов замирала по стойке смирно. “Свободная касса! Свободная касса!” – и они делали всё, что нужно делать на большом парусном корабле. “Флот, который носит с собой свою реку”, – подумал я. И ещё: “Они же, наверное, затопили мушкетёров и пидарасов!” Но нет… странно… когда я смотрел влево, желая увидеть флот макдональдса, я видел его и реку, когда я просто поворачивал голову влево – там была цветная земля, на которой выстроились мушкетёры и пидарасы.

Прошло время, голос ничего больше не объявлял. Свиньи общались с мушкетёрами (пидарасами?) и мушкетёрицами, обезьяны прыгали вокруг и кричали, клетчатые девочки и мальчики продолжали суетиться на гамбургероподобных судах, а справа мерцал огромный прямоугольник, представленный как “армия научников”. Я решился заговорить со свиньями: мушкетёры-пидарасы почему-то не внушали мне доверия, говорить с прямоугольником глупо, а что до маковских подростков, я вообще сомневался, что они знают какие-то слова, кроме сочетания “свободная касса”. Подойдя к свиньям, я выбрал одного, видимо, офицера (об был в эполетах) и собрался спросить у него, где я нахожусь и что вообще происходит. Но он заговорил первым:

- Мы не станем с тобой разговаривать.
- Почему? – удивился я.
- Потому что ты ешь свинину.
- Но…
- Никаких “но”. Мы не разговариваем с теми, кто ест свинину, а люди её едят.
- Но я видел, как ваши разговаривают с мушкетёрами. Они что – не едят свинину?
- А ты думаешь, почему они называются ещё и пидарасами? – вопросом на вопрос ответил свиной офицер.
Я не знал. Интересно, что пытаясь понять, что я вообще знаю о мире и о себе, я не мог вспомнить намного больше того, что видел за последние несколько минут. Но мне было необходимо если не разобраться, то хотя бы решить, что делать дальше. Мне была нужна информация.
- Послушай, – сказал я. – Ты видел тех свиней, которых мы едим? Это же просто глупые животные. Они совсем не похожи на таких разумных и прекрасных существ, как вы. Они жирные, ходят на четырёх ногах, валяются в грязи, хрюкают, не носят одежды и не могут говорить.
- Зачем же вы едите тех, кто валяется в грязи? – удивился офицер.
- Ну… Они вкусные…
- Ладно, – офицер-свин решился. – Будешь с нами. В конце концов, ты тоже примат. Только будешь, как все приматы, подчиняться свиньям.
- Да ради бога, – легко согласился я. – Всё равно я нихрена не понимаю, в том, что происходит.
- Будем драться с пидарасами, – пояснил свин.
Я приподнял брови:
- Вы же с ними так мило беседуете…
- Это пока. Скоро будет повод – и будет драка. Свиньи и пидарасы не могут долго жить в мире. Будешь сражаться в наших рядах. Здесь ты сможешь защитить честь приматов.
Я посмотрел в сторону армии пидарасов. Они все были вооружены. У шимпанзе и свиней я так и не заметил никакого оружия, кроме корзин с фруктами… Вдруг затрубили трубы. Мушкетёры построились и двинулись куда-то в туман, туда, откуда вытекала река Макдональдса. Свиньи посерьёзнели и задвигались, послышались короткие приказы, обезьяны перестали кричать и прыгать и начали подтаскивать к фронту корзины. Посмотрев… вниз… посмотрев вниз, я понял, что теперь мы стоим на невысокой но невероятно широкой и длинной крепостной стене. Она была окрашена в теже цвета, что и всё вокруг – розовый, голубой, охру, оранжевый, синий и их оттенки. Хоровой ор, похожий на тот, что можно слышать, когда проходишь мимо футбольного стадиона, когда там забили гол, раздался из клубов тумана перед нами. Туман пожелтел, и из него, с шпагами и саблями наголо побежали мушкетёры и мушкетёрицы (пидарасы и пидарасицы?). Когда они приблизились к стене, свиньи и обезьяны начали опрокидывать корзины и сыпать на головы атакующих тяжелые арбузы и ароматные апельсины. Нападающие падали, но бежали новые и новые. Фруктов было много. Обезьяны подтаскивали всё новые и новые корзины, но из разбитых арбузов, раздавленных апельсинов и поверженных пидарасьих тел постепенно строилась насыпь, по которой нападавшие уже легко могли забежать на стену. И они забежали. Началась рукопашная. Через несколько минут я заметил, что пидарасы не рубят и не колят своими шпагами, а стараются действовать эфесом и гардой как кастетом. Я выхватил маузер и… сообразив, что я понятия не имею, как с ним обращаться, засунул его обратно в кобуру. Что делать с микроскопическими кинжальчиками. я вообще не понимал. Придётся драться на кулаках… Вокруг было всё больше поверженных свиней с разбитыми в свинину рылами. Обезьянам пидарасы проламывали черепа вообще легко, как ореховую скорлупу… Я стал пробираться к левому флангу и, когда передо мной вдруг возникло пятеро нападающих со зверскими рожами, оттолкнулся, что было сил, от стены и прыгнул в мерцающий прямоугольник.

Я упал на покрытый линолеумом пол. Поднялся. Я стоял в просторном помещении, в котором рядами стояли столы, множество столов, на каждом – компьютер. Каждое рабочее место было оборудовано какими-то ремнями, цепями, наручниками… Научники (видимо, это были они) – молодые худощавые парни в серых пиджакам и в очках с толстенными стёклами – рассаживались за столами. Охранник, здоровенный мужик в красном берете, напяленном поверх чёрного капюшона, и с автоматом Калашникова на боку, ходил вдоль рядов, пристёгивал научников ремнями к стульям, приковывал их руки кандалами к столам… Научники благодарили, он приветливо им кивал… На груди у него болтались такие же толстостёклые очки, как у всех. Видимо – знак отличия. Меня заметили одновременно все. Охранник бросил на половине процесс приковывания очередного научника и широкими шагами направился в мою сторону. Схватив меня за левое плечо, он швырнул меня к стене, наклонился к моему лицу (пахнуло перегаром) и заорал: “Какого хуя ты здесь делаешь?”
- Ну, я это… я убежал от свиней… то есть это… от пидарасов…
- А нахуя, – продолжал реветь охранник, – ты нужен здесь, если ты даже от пидарасов убежал??? Здесь воюют научники! Научиники! Ты что – научник?! Хочешь, чтобы я приковал тебя к компьютеру?? А знаешь, что если ты не выполнишь норму, тебя расчленят?
Перспектива не казалась мне заманчивой. Я пробормотал:
- Собственно, я даже не знаю, что за норма… Но я могу это… уйти…
- Вот и уходи.
Охранник вытащил из моей кобуры маузер и сунул его себе за пояс.
- Уходи, – повторил он.
Я развернулся в ту сторону, откуда влетел. Ничего не мерцало. Обычная стена, в ней дверь. В дверь и вышел.

Я шёл по длинному коридору с пластиковыми стенами. Коридор постепенно расширялся. Пластик сменился шёлком, лампы дневного света – канделябрами. И вот передо мной проём, за которым видно очень просторное и разнообразно обставленное помещение… Над проёмом фанерная лакированная табличка с надписью: “Армия китайцев”. “Блядь! Только китайцев нам для полного счастья и не хватало”. Я вошёл.

Внутри, как и ожидалось, были китайцы. очень разные. Некоторые были одеты как пираты в кино – широкие штаны, голый торс, цветной кушак, за который заткнуты разнообразные ножи, сабли и пистолеты. На некоторых были обычные европейские костюмы. Некоторые были в традиционных китайских костюмах со стоечкой. В углах сидели группами красивые китаянки. Некоторые курили кальян или трубки, кто-то барабанил по клавишам ноутбука, кто-то говорил по сотовому, кто-то читал, кто-то пил чай или вино. Ко мне подошёл пожилой китаец и спросил по-русски, зачем я пришёл. Я ответил, что не знаю. Тогда он спросил, откуда я пришёл. Я ответил, что тоже не знаю.
- Ну, видимо, в таком случае спрашивать, куда ты идёшь, смысла нет. – Сказал он, – Скажи мне, куда ты хочешь?
- Домой! – резко, с громких выдохом вырвалось из меня неожиданное слово.
- Домой? – переспросил пожилой китаец… – А где твой дом?
“Где мой дом? Где мой дом? – мысль блуждала по извилинам мозга в поисках ответа на этот простой вопрос. Я начал кое-что вспоминать… – Дом? В Ставрополе? Нет. Квартира, которую я считал домом, продана. Новый дом… Это дом родителей, но не мой, я не ощущаю себя там дома… Да и вообще Ставрополь – не дом мне, там всё чуждое, враждебное… Чёрт! Но я вспомнил это слово! Я вспомнил свою жизнь! Я вспомнил, кто я такой! Я – вспомнил! Чёрт… Но где же мой дом… В Москве?? Нет. В Москве у меня нет дома. В Питере? Во Всеволожске? Нет, и там не мой дом. Где же мой дом?”
- Я не знаю, где мой дом, – сказал я китайцу.
- Видишь, сказал китаец, как всё плохо? Ты не знаешь, откуда ты пришёл, зачем пришёл, куда идёшь. Ты говоришь, что хочешь домой, но не знаешь, где твой дом. Но и здесь ты оставаться не можешь.
- Почему? – спросил я.
- Потому что ты не китаец, неужели непонятно?.. Что же с тобой делать… Знаешь что? Ты пришёл оттуда? Вот, в противоположную этой сторону и иди – куда глаза глядят. Туда.
- А что – там? – поинтересовался я.
Китаец улыбнулся:
- Как я могу объяснить это человеку, который ничего не знает о себе самом? Просто иди.
И я пошёл. Китайцы-пираты и китайцы-клерки, китаянки с кальянами и китаянки с чашками чая провожали меня взглядами. А я шёл. Вдруг в левой стене просторного помещения “Армии китайцев” открылась огромная дверь и я увидел стремительно идущего в мою сторону китайца в длинном чёрном шёлковом плаще и с бакенбардами, как у Пушкина. У него было очень злое лицо. Я клетками кожи и сетчаткой глаза почувствовал угрозу. Один китаец из стоявших вокруг меня поднёс к уху мобильный телефон и сказал в него: “Иван! Дракон жрёт! Опять!” Я побежал. Мне очень хотелось убежать от этого страшного злого человека. “Дракон жрёт!” Я ведь уже слышал эти слова! Когда? Где? Дракон жрёт! Я бежал очень быстро, но Дракон возник передо мной прямо из воздуха и меня отшвырнуло будто взрывной волной. Он клацнул зубами и кровожадно улыбнулся. Я замер. Он рванулся ко мне и нанёс мне два просто невероятных по силе удара в грудь. Лёгкие сжались в чёрную дыру, силы мышц едва хватило на то, чтобы расправить грудную клетку и вдохнуть, а когда я выдохнул, я почувствовал во рту вкус крови. “Блядь! Дракон жрёт! Где я уже слышал эти слова??? Я должен вспомнить! Должен!” Дракон ударил меня в лицо, я отлетел к ограждению. Чёрт! Это, оказывется, антресольный этаж! А внизу… а внизу… Охуеть!!! Внизу – каталожный зал библиотеки!! Алфавитный и тематический каталоги! Персоналия! Столики, карточки заказов в самодельных картонных коробочках! Я знаю эту библиотеку! Я копался в этих каталогах, когда писал диплом и когда собирался писать диссертацию… Я проводил столько времени возле этих ящичков, пока не решил забросить науку и начать зарабатывать деньги… Блядь! Господи! Твою мать, как же я хочу туда! Я хочу туда! Дракон… Во сне! Я слышал эти слова во сне! Чёрт! Блядь! Великая Богиня! Конечно во сне! Где ещё может происходить такая несусветная чушь? Я сейчас проснусь!.. Удар в живот – за спиной аж затрещали столбики ограждения… Очень, очень больно…
- Дракон! – Я кричу в эту наглую рожу с пушкинскими бакенбардами, – Я не верю в тебя! Ты – сказка.
Плащ дракона из чёрного становится серым.
- Постой, – говорит Дракон, – Это неправильно! Я не хочу, чтобы ты в меня не верил.
- А поебать! – отвечаю я и встаю в полный рост. – Тебя – нет.
И я протягиваю руку вперёд – и она проходит скозь тело Дракона, сквозь видение, сквозь морок Дракона.
- Я есть! – кричит Дракон.
- А вот хуй! – кричу я и опять получаю в челюсть. Вновь отлетаю к ограде, смотрю вниз – там люди спокойно ковыряются в каталожных ящичках. Чёрт побери, если бы я был там, я бы подготовил для студентов замечательную лекцию о… да какая разница! Я бы подготовил много замечательных лекций… “А интересно, – думаю я, – если перестать верить в Дракона, просунуть сквозь его туловище руку, а потом опять поверить в него, чтобы он обрёл плоть, – это будет расцениваться как проникающее ранение, несовместимое с жизнью, или же наоборот моя рука окажется намертво захвачена его телом и он сможет меня спокойно убить? Существо – хуй знает из какого мира… Из мира снов!” Что надо сделать во сне, чтобы проснуться? Умереть, упасть… упасть! И я переваливаюсь через перила антресолей и падаю. Падаю туда, в каталожный зал, где хорошо. И просыпаюсь. Нет, не в каталожном зале… Чистая постель. Светло. Рядом… Господи, какое же счастье! Доброе утро, солнышко моё рассветное… Ты представить себе не можешь, как я рад тебя видеть.

Рационалиста, материалиста и противника любых народных традиций, меня Морская странным образом взволновала. Это был единственный праздник, общий для обеих населяющих Остров групп, индейцев и одесситов. Привыкший смотреть свысока – с высоты окуляра микроскопа – на этнические обряды и ритуалы, я не мог оставаться тут посторонним и просто смотреть.

То есть я конечно не брал крылья птицы или железные крылья птицы, не танцевал в пивной злое-доброе, но у меня шевелилось внутри нематериальное, которого не существует, которое ненужно и вредно, и мне не хотелось убедить себя, что это лишь эндорфины, эйфория, вызванная негаданным спасением от Сталина и его квадратных кривых чеченов, опьянение морским воздухом с брызгами, резонанс моего личного чувства ритма с ритмом праздника островитян.

“Ику-ику-ику-ику! Наади-и-и! Ша-ло-о!” – слышалось то и дело, и индейцы брали крылья птицы и, приседая, пританцовывая, небыстро сбегали по наклонной жёлтой дорожке к берегу моря, где останавливались довольные и клали крылья птицы на землю. Индейские женщины и дети праздновали морскую как-то по-своему в домах, и их праздника не было видно, но лица немногих, уже в возрасте, женщин, вышедших к жёлтой дорожке смотреть (не посмотреть, но именно смотреть) на мужчин, были праздничны изнутри и извне, они сливались с праздничным днём и праздничным воздухом. Женщины стояли, скрестив на груди руки или опустив руки вдоль туловища, и смотрели, как мужчины брали крылья птицы и, пританцовывая, сбегали неспешно. Железные крылья птицы взял только один, потому что только для него они были нетяжелы, и он сам не пел для себя. “Ику-ику-ику-ику! Наади-и-и! Ша-ло-о!” – запели на этот раз все смотрящие женщины, и он красиво сбежал, пронеся своё мощное тяжелое тело и железные крылья птицы по жёлтой дорожке плавно и правильно, как тяжёлый лось плавно несёт свои рога, когда идёт у деревьев.

Я участвовал в этом. Не так, как это бывает в масскультовых киноподелках, где герои выходят в разгар туземного праздника в круг, садятся на лошадь, берут дубинку, танцуют и всех побеждают, напрашиваясь на разнообразные отношения со стороны местных жителей. Никто не посвящал меня в ритуал ношения крыльев птицы и не мог посвятить, потому что это был ритуал индейцев. И я не пялился на праздник, как городской житель-зритель на фестиваль народного творчества. Я погружался в звук и дыхание Морской, меня захватывало, я дышал праздником, который был снаружи и внутри меня и я сам.

Одесситы гуляли в пивной. Собственно пили пиво и танцевали злое-доброе. Тут я был ближе: я понимал язык и пил пиво. Злое-доброе я не танцевал, потому что это был танец одесситов, который они танцевали в Морскую. От меня одесситы не ждали действий, как и индейцы. Я не должен был показывать, что я умею, как мой народ празднует Морскую или как я отношусь к тому, как празднуют Морскую островитяне. Думаю, они сразу заметили, что у меня нет народа, а следовательно мои ритуалы – это только личные ритуалы меня самого, в которых не могут участвовать одесситы или индейцы. Но они понимали, что я тоже праздную с ними Морскую, а это могло означать только одно: я стал жителем Острова, потому что Морская – это праздник жителей Острова.

1. Метро. Стог.

Возвращаясь домой, Никольский злился: он никак не мог простить себе вчерашнюю папиросу с марихуаной. После почти года трезвой и здоровой жизни отступление это казалось ему самому глупым и бессмысленным. Вместо удовольствия вспоминались лишь отупение и глупый беспричинный смех. Никольскому было даже немного стыдно. Подумать только — он записал вчера, находясь под воздействием травы, показавшуюся ему важной мысль, а утром прочёл её и пожалел, что сделал запись на нужном ему журнале и потому не может уничтожить. Запись была такая: «Идёшь по улице, ешь суп, никого не трогаешь… Вдруг из-за зарешеченного окна — рука с чайной ложкой. И всё норовит из твоей тарелки ухватить». Вчерашний вечер выпал из жизни, пролив размазню опьянения на ставшую уже привычной и милой сердцу ясность сознания. Никольский выругался вслух и поклялся себе, что завтра же вечером раздаст траву хиппи и никогда в жизни больше не будет употреблять наркотические вещества. Сразу же стало легче. Он тряхнул головой, расправил плечи и почувствовал позвоночником чей-то горячий взгляд, сверлящий его спину. Прекрасно понимая, что это чушь, что взгляд суть лишь фиксация рецепторами входящего в глаза света, что взгляд не может исходить из глаз, а тем паче ощущаться спиной, он не мог избавиться от этого ощущения. Обернувшись же, он застыл… Даже чуть не упав при сходе с эскалатора, он продолжил пятиться задом, не будучи в силах отвести взгляд от той, которую увидел.

На параллельном эскалаторе (будто он видел перпендикулярные!), стоя чуть повыше, чем он, спускалась в метро девочка лет семнадцати. Она неотрывно смотрела на него из-под длинных изогнутых ресниц красивыми карими глазами. Обыкновенная, будто бы, девчушка: аккуратный прямой изящный носик, чёрная водолазка, тонкие руки, темно-русые волосы до плеч, очень коротенькая юбочка в серо-зелёную шотландскую клетку, ножки в коричневых туфельках, но… это была сама воплощенная красота, само изящество, совершенство… Не было слов. Обалдел Никольский — иначе такое состояние разума не назовёшь. Он боялся вздохнуть и стоял среди ожидающих поезд и спешащих мимо толкающихся многочисленных сограждан, замерев, как святой старец из храма Сига перед прекрасной императорскою наложницей.

Красавица прошла мимо него в вагон и, повернувшись вновь к Никольскому, одарила таким кротким лучистым чудесным взором, что он мультяшным героем сорвался с места и, рискуя быть прижатым закрывающимися уже дверями, вскочил в тот же вагон. Остановившись рядом с девчонкой, он, тяжело дыша, смотрел в её так внезапно поразившие его глаза. А она и не думала отводить взгляд. Но не было в этом кокетства, наглости, вызова, дерзости, была же, напротив, какая-то необыкновенная кротость и ясная (именно ясная, а не яркая) красота. Так продолжалось немного мгновений — Никольский смутился, сбежал в другой конец вагона и вперил взгляд в книгу. Ага.

Книга была интересной, чтение же, однако, не шло: строчки терялись, а взгляд норовил вынырнуть из-за обложки и видеть, радуясь, что красавица всё ещё едет — не вышла. А когда Никольский взглядом её касался (именно так — касался взглядом, зная, что это невозможно), казалось, что электричество по линии взгляда передаётся: встряхивало и морозило, мысли все смешивались, он опять утыкался в книгу, но видел там только тропические плоды. Да. Вскоре оставив попытки читать, всю оставшуюся дорогу смотрел на прекрасную девушку, глаз не сводя и дыша аккуратно — чтоб не спугнуть (красавицу или себя).

Ехали долго — до самой конечной станции ветки. Там незнакомка легко понеслась по эскалатору вверх. А кто бегал по эскалатору вверх, тот знает, что сделать это так, чтобы смотрелось легко, не так уж и просто, но эта девушка буквально летела, едва касаясь ступнями ступеней. Никольский рванул за ней.

Вырвавшись из-под земли и почувствовав, как закружилась ожидаемо голова после такого рывка, вновь оробел.

И в этот момент она остановилась. Она повернулась к нему. Она подошла. Она взяла его за руку. И сказала:

— Пойдём.

И добавила:

— Не бойся меня.

Никольский осторо-ожно пожал её маленькую ладошку, и похожий на электричество восторг пробежал по телу… Он перестал ощущать землю стопами ног; он шёл, а ему казалось, что он летит, парит или, по меньшей мере, телепортируется за этой сумасшедше красивой девушкой.

Пепельные панельные дома справа и слева становились всё более похожи один на другой, улица, казалось, сужалась, небо темнело, а в сердце Никольского всё отчётливее ощущалось что-то тёплое, чистое, сильное и восхитительное. «Да ведь… душа! — поразился Никольский мысленно неожиданному открытию.— Душа! Как же я раньше её не чувствовал?!!». Тут они резко остановились, и девушка, развернувшись к Никольскому, резким коротким тычком в грудь сбила его с ног.

Падая, он удивился мелькнувшему перед глазами сочному темно-синему небу, усеянному бледно-голубыми звёздами. «Ведь Петербург!.. Лето ведь!.. Ночи же белые…». А упав, удивился и втрое побольше: он никогда не бывал в деревне, не представляет, как выглядит сеновал, но он поклясться готов был, что оказался он именно на сеновале, упав непостижимым образом в одуряюще пахнущее сено… «Откуда?!. Петербург же…» — кричал он беззвучно, приторно-сладкие ароматы внезапной атакой удивили обонятельные рецепторы, глаза разрывались между желаниями обалдело расшириться и безвольно закрыться. А незнакомка (уже совершенно нагая) упала на него сверху и нежно-нежно поцеловала в губы…

Миллионами прозрачных шаров со сферическим зрением разлетелся счастливейший по Вселенной, руки его, став струящимися радиоволнами, обнимали колеблющийся живот эфира, глаза заглядывали внутрь точки и видели Абсолютное, всё подчинялось блаженному ритму дыхания. Громко дышалось, звучно. Он стал божеством, совсем была рядом такая желанная вершина Олимпа, Никольский к ней руки потянул-потянул-потянул… и, визгливо вскрикнув, потерял остатки сознания.

Очнувшись, открыл глаза. Небо вверху было привычно серым — нормальная белая ночь. Сеновала не было и в помине. Никольский лежал на асфальте и чувствовал себя питым чаем в пакетике. Встал и осмотрелся. Архитектура стандартная. Совершенно любой из новых районов… «Совершенно любого города»,— добавил… Ещё мысль: «Где я?» Приближаются два человека. Навстречу им пошёл. «Простите!.. А как добраться до метро?!». Два ножа вошли Никольскому под рёбра одновременно.

БОЖЕКАКБОЛЬНО

Сознание затуманилось болью и, разорвавшись на хлопья ужаса, перестало существовать. Никольский умер.

2. Урла.

Никольского подобрал патруль ППС. Двое милиционеров подняли под руки его безжизненное тело, а третий собрался, было, уже дать в зуб, но отчего-то смутился чистой и приличной одеждой Никольского. Да и спиртным от подобранного не пахло. Обшарив карманы, милиционеры нашли паспорт, пропуск на работу, жёлтый текстовыделитель и трёхдюймовую дискету. Ни оружия, ни наркотиков, ни даже денег обнаружено не было. Решив, что для них Никольский не представляет никакого интереса, стражи порядка вызвали скорую, оставили самого младшего дожидаться и двинулись перекусить в ближайшую забегаловку.

Врач скорой помощи выслушал милиционера и осмотрел Никольского: пульс нормальный, дыхание ровное, вены чистые. О наличии или отсутствии запаха алкоголя врач ничего сказать не мог по причине того, что сам был пьян, а потому поверил милиционеру на слово; а вот запах спермы он уловил. Переданный ему милиционером человек, казалось, спокойно спал. Врач побил его по щекам, потряс за плечи — Никольский не реагировал — и, решив, что дело в каких-то таблетках, отпустил милиционера и с помощью фельдшера погрузил больного в карету. Однако, едва они тронулись с места, Никольский открыл глаза и попытался вскочить. Врач придержал его и пробормотал что-то типа: «Тихо, тихо…». Он был огорчён, что больной очнулся, потому что как раз хотел достать из чемоданчика початую бутылку «Васпуракана» и отхлебнуть немножко из горлышка, а при больном постеснялся.

— Доктор,— тихо спросил больной,— я буду жить?

Врач поперхнулся слюной:

— А с какого б хрена тебе не жить?!

Он был зол на весь свет — за этот несуразный вызов, за то, что на выборах опять победили коммунисты, за собственное непросветное пьянство, за промозглую питерскую погоду, за смешную до слёз зарплату… а тут ещё этот двинутый наркоман!..

— А с какого б хрена тебе не жить?! — повторил врач и добавил:

— Наглотаются всякого дерьма, а ты дёргайся…

Никольский приподнялся на локтях, удивляясь отсутствию боли, и убедительно уставился врачу в глаза:

— Доктор, я… я ничего не пил — меня зарезали…

На этом месте терпение врача лопнуло. Он приказал шофёру остановиться, достал бутылку и, сделав большой глоток, открыл дверь и велел Никольскому убираться. Тот повиновался. Скорая помощь сорвалась с места и скрылась за поворотом. Никольский был жив. Мало того — ощупав и осмотрев свой живот, он не обнаружил никаких следов ножевых ранений. Прикинув по пейзажу, что находится где-то неподалёку от станции «Гражданский проспект», Никольский попытался вспомнить события, предшествовавшие его смерти и чудесному воскрешению, и тёплый комочек души ощутимо затрепетал в сердце. Никольский вспомнил свою невероятную незнакомку. Сладостное счастье, тихая светлая радость и безудержная тоска одновременно захватили его сознание. Он был счастлив, что узнал… Он затруднялся определить то, или ту, что он узнал, но всё его существо сжималось от мысли о том, что он может больше никогда её не увидеть. Рационального объяснения происшедшему Никольский найти не мог и решил, что ни убийц, ни сеновала не было, что всё это были галлюцинации, возникшие во впечатлительном мозге под влиянием сногсшибательной красоты незнакомки, которая снизошла до него там, на сеновале… А потом… А потом его убили. Стоп. Он же решил, что убийство было галлюцинацией… А она?.. Нет. Она — нет. Она была. Была, абсолютно точно.

Никольский запутался в мыслях и ощущениях, но просто стоять и думать резону не было, и он потихоньку пошёл в сторону метро. Небо было серым, как плохая ксерокопия. Определить время на глаз в белую ночь не представлялось возможным, а наручные часы Никольского стояли. И спросить было не у кого. Хотя… Вон под той аркой, кажется, кто-то есть…

— Простите…

Четверо мужчин и женщина разом повернулись к Никольскому, и в горле его встал комок испуга и отвращения: женщина представляла собой химеру, состоящую из дородного крестьянского тела, платья профессиональной шлюхи самого невысокого полёта и лица спившейся мещанки, а те, кого Никольский сперва принял за мужчин, были истинными чудовищами: облаченные в широкие чёрные брюки и кожаные косухи коренастые тела венчались широкими клыкастыми свиноподобными харями с маленькими злыми глазами.

Уроды молча двинулись на скованного страхом Никольского. Двое властно и крепко взяли его под руки, а третий весьма профессионально обыскал и, отойдя в сторону, закурил. Некоторое время ничего не происходило. Твари молча обозревали пленника, он же просто не осмеливался заговорить первым. Через несколько невыносимо длинных минут сцена пришла в движение. Остававшийся поначалу безучастным четвёртый достал из-за пазухи какой-то свёрток и протянул его женщине (бабище, самке). Та надорвала его край, и Никольский поёжился, увидев десятка три отточенных стальных спиц.

Третий вдруг бросился к Никольскому и мощными лапищами обхватил его ноги, и только тут тот начал запоздало орать и рыпаться, поняв, наконец, что сейчас с ним будут делать. И Никольский не ошибся в предположениях: четвёртый достал из пакета одну спицу и стал медленно вводить её в бицепс Никольского вдоль кости, тот орал от боли и ужаса так, как никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь орал. Вторая спица проткнула кисть левой руки, третья медленно входила между рёбрами… Никольский вопил, лицо его скривилось гримасой невыносимого физического страдания. «Ну неужели,— думал он,— патрульная служба только и может, что подбирать пьяных, и никто из этих бравых козлов с дубинками не прибежит на крик?! неужели никто из добропорядочных обывателей, которые так часто возмущаются разгулом преступности, не додумается сейчас, слыша всё это, не только закрыть дверь на дополнительную щеколду, но и набрать «02»?!» Боль и страх всё дальше уносили перекошенный рассудок Никольского, способность ясно мыслить исчезала, рот разрывался в крике, перед глазами заплясали круглые жёлтые пятна, а из подъезда появилась… она.

Боже правых! Та же темно-русая девчушка, хрупкая и прекрасная… Счастьем было увидеть её даже в таком положении, даже и в последний миг перед смертью…

Она властно подняла ладошку и тихо скомандовала: «Брысь!». Настал черёд ужасу исказить морды уродов-истязателей. Немедленно отпустив Никольского, они, как мороки, растворились в сумраке подворотни. Никольский упал на колени. Способность что-либо понимать надолго покинула его. Он выдернул спицу из своей груди и лёг в лужу своей крови. Девушка улыбалась. Никольский неотвратимо терял сознание. Упал занавес.

3. Старая женщина. Золотые мальчики.

«…выставка действительно разностильна, но ведь общеизвестно, что Санкт-Петербург — абсолютно не снобский город…» — вещало областное радио «Гардарика».

— Боже, какой снобский бред! — с этими словами на устах Никольский проснулся, но не спешил шевелиться, стараясь запечатлеть в памяти все подробности сновидения этой ночи. Виделось что-то красивое и ужасное, но вспоминались только бессвязные фрагменты, обрывки. С сожалением крякнув, он откинул с себя пуховое одеяло, резко встал и, схватив левую ногу за пятку рукой, поскакал на одной ноге в ванную комнату. Надо было скорее отойти ото сна: на week-end запланирована масса дел.

Зубная щётка выбеливала улыбку и массировала дёсны. Он обожал свои ровные белые зубы. Он один знал, что шестого зуба слева внизу не хватает. Больше этого никто не замечал: зуб удалили в шесть лет, когда он едва вырос, а соседние потом сблизились настолько, что совершенно скрыли сей досадный недостаток. Ополоснув щётку, Никольский с удовольствием клацнул пару раз своими режуще-перемалывающими поверхностями и, показав язык своему отражению, выскочил на кухню. «Сегодня понедельник,— бубнил дежурный астролог радио «Гардарика»,— и поэтому звёзды не советуют…» «Как это — понедельник?» Никольский выключил радио и, подойдя к будильнику, переключил его в режим календаря…

— Пэ-нэ-дэ,— вслух прочитал Никольский и сел.

Week-end… Куски сновидения, подобно стекляшкам калейдоскопа, пошуршали и сложились в абсурдную яркую картинку. Никольский поёжился: сон был страшный, но… но ведь лишь сон? А куда подевались двое суток? Понедельник… От травы таких глюков не бывает… Но — всё равно — придя в контору, надо первым делом спустить траву в унитаз… Контора! Никольский вскочил и подбежал к телефону:

— Макс, ты? Никольский. Прикрой от шефа… Не спрашивал ещё?.. Сейчас буду. Проспал. Да, спасибо… Стой!.. А там психолог наш на работу ходит? Да-да… Проблемы…

Не успел, однако, Никольский, положив трубку на рычаг, отдёрнуть от неё руку, как телефон зазвонил — резко и коротко. Поднеся трубку к уху и не сказав ещё «алло», он услышал девичий голос, диктующий:

— Проспект Газа, 13, квартира двадцать шесть. Приезжай.

И гудки.

Никольский раньше слышал этот голос дважды. И оба раза — во сне. Он вспомнил, что именно этот голос сказал: «Пойдём, не бойся меня». Он вспомнил, как именно этот голос сказал: «Брысь!» И вспомнил ещё, что двое суток продрых, да ещё и на работу опаздывает. Быстро впрыгнув в рубаху, джинсы и туфли, он побежал — не в контору.

Когда вагон метро нырнул со станции «Гостиный Двор» в темноту тоннеля, Никольский, наконец, попытался сосредоточиться, чтобы проанализировать события последних дней и хотя бы временно для себя решить, что происходит: сумасшествие, сон или какой-то сдвиг в самой реальности? Но мысли не удавалось углубиться в проблему: всё было так необычно, что он просто не умел об этом думать, не имел опыта мыслей на эту тему; в мозгу срабатывал какой-то предохранитель, и вместо мыслительного процесса Никольский погружался в ватное отупение. Только одна единственная мысль звучала в черепе чётко: «Меня уволят».

«Следующая станция — «Нарвская»«,— пропели щели в стенах вагона. Никольский ощутил, как задёргалось левое веко, и сжал кулаки и зубы, пытаясь подавить тик. Нарвская. Цунами эскалатора вынесло Никольского на поверхность. Он отшатнулся от левиафановой пасти Нарвских ворот и быстро пошёл по проспекту Газа, засунув руки в карманы и старательно избегая взглядов прохожих. Свернул в подворотню, вошёл на заплёванную поколениями чёрную лестницу. Картинки: она взбегает по эскалатору, она берёт его за руку… Двадцать шестая квартира. Яркое воспоминание боли дёрнуло спазмом желудок. Никольский поискал глазами кнопку электрозвонка. Дверь открылась. Коричневая облупившаяся дверь; слои краски лезли друг из-под друга, как двадцать девять промозглых десятилетий этого ненастоящего города. Да, дверь открылась. Девчонка стояла в дверном проёме. На ней была белая майка. Глаза Никольского впились в её ключицы, рука застыла, не дотянувшись до кнопки звонка. Всё внутри замерло и испугалось — только крохотный огонёк души, о существовании которой Никольский неделю назад и не подозревал, зашевелился где-то возле сердца, горло постепенно оттаяло (девочка всё это время — а, казалось, прошло минут семь — спокойно стояла и смотрела Никольскому в лицо), и он сказал ей: «Здравствуйте…». Получилось сипло и странно. Лицо незнакомки осветилось улыбкой, от которой в мозгу и где-то в левом плече Никольского появилось ощущение, которое хотелось назвать счастьем. Он поёжился. Девушка взяла его за пряжку ремня и отошла на несколько шагов. Никольский потянулся следом. Покрытая слоями веков дверь закрылась, как дверь ракеты в «Звезде КЭЦ», отрезая его от мира, в реальности которого он уже начинал сомневаться.

«Почему я молчу?» — удивился Никольский своему поведению и ощутил, что покраснел. Смутившись своей краснотой, он забегал глазами в поисках чего-нибудь, о чём можно было бы заговорить, но лишь ещё более растерялся. Девочка завела его в комнату — ковёр, софа, буфет с какой-то посудой, полка с десятком книг,— отпустила его ремень и быстро стянула с себя майку. Никольский почувствовал стремительно растущую эрекцию. Девочка лаской скользнула к выключателю и погасила свет. Темно стало неправдоподобно. Никольский вдруг понял, что в комнате нету окон. Кто-то взял его за руки, и электричество благоговения прошло опять через его тело. Руки влекли его куда-то, он шёл, руки ловко освободили его тело от одежды, потянули на себя, вниз, он лёг, он почувствовал своим телом её тело и почти сошёл с ума от тех ощущений, что овладели его телом и завертели его сознание. Вдруг тёплое и влажное (пизда) втянуло окончание его члена. Он затаился, ожидая совершенно божественных ощущений — ведь если от касания рук такое было!..— но пизда показалась ему обычной. Он глубже вошёл и задвигался… Пизда, как пизда — непримечательная, хлюпающая, напоминающая горячий компот. Выскочив из этого, обманувшего его ожидания, места, он на память ринулся к двери, нащупал выключатель, щёлкнул… Свет!

На софе лежала женщина лет изрядно за сорок, а то и пятидесяти, с лицом и телом, сильно избитыми жизнью. На её бледных ногах синели варикозные вены, меж этих ног разверзалось обычное, а девчонка стояла тихонько в углу и беззвучно смеялась, голая и сияющая невидимым светом. Бешенство не успело овладеть рассудком Никольского, девочка подскочила к нему, взяла его за руку.

— Не одевайся, не надо… Давай кофе пить!

И прошлёпала босыми ножками в сторону кухни. Никольский пошёл за ней следом, сел голой задницей на отрезвляюще холодный табурет, принял из рук своего наваждения чашку с дымящимся кофе, отпил…

— Только не надо меня больше убивать… Пожалуйста…— Он смотрел на неё с такой мольбою, что отдыхали все православные и старообрядческие фанатики.

Она засмеялась… Никольский нервно дёрнул рукой, расплескал чуть-чуть кофе, отпил ещё, почувствовал невыносимую боль в желудке, удар в голову изнутри, в глазах побежали круги и волны, он уронил чашку, упал на пол, боль в животе становилась вселенной…

— Меня зовут Фрося.

Никольский слышал. Он лежал на чём-то мягком. Открыл глаза. Перед ним стояла она.

— Меня зовут Фрося,— сказала она и улыбнулась.

Никольский лежал на огромной красной перине, раскинув руки и ноги в стороны. Он был обнажён. На ней опять была белая маечка, сквозь которую чётко прорисовывались кнопочки сосков. За её спиной был огромный книжный шкаф, тускло сверкающий золотом старинных переплётов.

— Меня зовут Фрося,— сказала она в третий раз и стремглав выскользнула из комнаты.

Никольский подхватился было за ней, но прервался в движении и упал снова на свою красную перину: в комнату с двух сторон вбежали несколько мальчиков. Совершенно прекрасных обнажённых мальчиков лет двенадцати, с золотистой кожей. Никольскому показалось, что их тела натёрты какой-то золотистой мазью… Они улыбались, они окружили перину Никольского, встали на четвереньки и подползли к нему со всех сторон… Они стали трогать и целовать его тело нежно-нежно… Один лёг рядом с Никольским на живот так, что его маленькие гениталии оказались в ладони у Никольского. Один целовал Никольского в щёку под левым глазом… Никольский затрепетал… Мальчики вдруг ссыпались с него, как зрелый тутовник с дерева, одновременно нагнулись, подняли что-то с пола… Он увидел у них в руках маленькие золотые арбалеты с вложенными болтами и натянутыми тетивами. Никольский устал бояться и чувствовать боль. Он совершенно безразлично отметил, что несколько стрел вошли в его руки и ноги, и несколько долей секунды удивлённо наблюдал, как один золотой арбалетный болт летит в направлении его лица… Нет.

4. Библиотека. Конец.

Обнаружить себя идущим в библиотеку и осознать, что понятия не имеешь, что ты делал секунду назад и ещё несколько предшествующих суток — одновременно забавно и страшно. Никольский шёл в небольшую квартальную библиотеку, которая нравилась ему отсутствием строгого пропускного режима и прочими вольностями, недопустимыми в крупных библиотеках, где даже на каждый вносимый чистый листок ставится печать контроля. Например, в эту библиотеку можно было спокойно проносить свои книги и сидеть заниматься в читальном зале, читая попеременно свои и библиотечные. Никольский не знал числа и дня недели, он не знал, зачем, но он почему-то точно знал, что идёт в библиотеку читать Куна. Умнее было бы пойти домой, к друзьям, на работу или даже к врачу, но очень хотелось в библиотеку. Желание было иррациональным, но сильным.

Пройдя мимо ящиков с каталогами в читальный зал, Никольский отметился у стола дежурного библиографа, пошёл к полке «Гуманитарные науки», взял Куна издания «Греко-латинского кабинета Шичалина», открыл пятьдесят третью страницу и уставился на репродукцию древнегреческого барельефа… Читать он не мог: слишком был перевозбуждён, взгляд соскальзывал со строчки… За его спиной скрипнули ножки стула по паркету и застучали шпильки — это дежурная вышла из зала. Никольский отложил Куна, встал, пошёл вдоль стеллажей, взял ПИНовское издание лекций Фрейда, развернулся… В его сторону шли закованные в сталь человеческие фигуры. Грохот и скрежет кузнечного цеха заложил уши. Вместо рук у приближающихся «рыцарей» (а как ещё мысленно назовёт современный человек закованных в доспехи мужчин?) были усеянные длинными металлическими шипами и зубьями двухметровые рычаги. Никольский бросил в них Фрейдом. «Рыцари» продолжали приближаться. Они протянули к Никольскому свои рычаги и попытались обнять. Он вырвался, оставив на их шипах клочья красной материи рубашки, свою кровь и лоскутья кожи… Гнев вскипел в нём невероятный: казалось, он наполнен внутри огнём, лавой, силой богов…

— Во-о-о-о-оон!!! — заорал он не своим голосом. За спинами «рыцарей» «открылись» прямо в воздухе круги, сквозь которые было видно бушующее пламя и озёра нехотя булькающего металла. «Рыцари» отделились от земли и безвольно, спинами вперёд улетели в огненные круги, схлопнувшиеся в точки и исчезнувшие сразу за ними.

Матерясь, оборванный и окровавленный Никольский промчался мимо удивлённых библиотекарш в каталожном зале к выходу из библиотеки. Он снова вспомнил таинственную девчонку и бежал сейчас туда — на проспект Газа — с целью выяснить всё, расставить все точки над i и над ё-ма-ё. Прохожие шарахались от него. Вот этот подъезд, лестница… Всё было знакомо, однако Никольский опасался не найти в 26-ой квартире никакой Фроси. «В этом случае сдам сам себя в сумасшедший дом»,— решил он. Навстречу ему спускался, прихрамывая и опираясь на показавшуюся Никольскому железной палочку, пожилой интеллигентный господин. Увидев Никольского, он приостановился и внимательно осмотрел того с головы до ног. Потом вздохнул. «Здравствуйте»,— кивнул ему на всякий случай Никольский и помчался вверх по лестнице. Пожилой господин проводил Никольского взглядом. Двадцать шестая квартира. Всё то же, что и тогда. Или нет… Под кнопкой звонка появилась свежая надпись: «Ара — пёс». Никольский секунду помедлил и позвонил. Прошло больше минуты, когда он услышал звук открываемого замка. Дверь открылась. Перед ним стояла та самая Фрося, но… но она плакала. Она плакала и выглядела несчастным обиженным ребёнком. Гнев Никольского внезапно и радикально сменился тихой покровительственной отеческой нежностью. Шагнув через порог, он обнял Фросю, которая в свою очередь прильнула к нему, как маленькие дети могут прильнуть, когда им плохо, только к тем, кому они безгранично доверяют.

— Маленькая… Что случилось? — спросил Никольский, гладя девочку по волосам.

— Посмотри в кухонное окно,— всхлипнув, ответила ему Фрося.

Никольский повернулся в сторону кухонного окна…

— Бля! — Воскликнул он,— Это пиздец…

Это действительно был пиздец.

1995-2000