CategoryРассказы

Нигде

Антифонт ковырял каменистую землю плоским круглым камнем с остро отбитым краем. Лидер лежал рядом, прикрыв глаза. Ароматный солёный ветер, который дул здесь всегда и который Антифонт давно перестал замечать, шевелил травяную одежду Лидера, и казалось, что тот задремал на нагретых Солнцем камнях, устав вглядываться в сливающееся с небом море. Да, думал Антифонт, он устал… как и я… Восемнадцать?.. Да – если мы не сильно сбились со счёта – восемнадцать лет мы смотрели в эту сине-зелёную неопределённость, надеясь увидеть… что? Галеру, лодку, плот на худой конец… Или – огромную волну, которая, не заметив их островка, пронеслась бы над ним, навсегда избавив двоих его обитателей от давно перешедшего в отчаяние ожидания… Или морское чудовище, алчущее свежего мяса… Лидер всегда говорил, что добычей морского чудовища можно стать только в море; на берегу же, даже на таком пустынном и окруженном со всех сторон водой, морские чудовища не опасны: если бы они выходили за добычей на берег, то мы знали бы многих, кто это видел, а мы таковых не знаем. Потому что их съели, думал про себя Антифонт, но возразить Лидеру вслух не решался, не из страха – нет – это было совсем иное чувство – это была боязнь огорчить дорогого тебе человека, который привык считать свои умопостроения непоколебимыми. Странно, но Антифонт совсем не огорчился, обнаружив утром, что Лидер мёртв. Не огорчился и не обрадовался. Ему даже показалось на какой-то момент, что он вообще больше никогда не ощутит в себе этих эмоций, что их выел из его сердца солёный ветер, что они сгорели в лучах белого Солнца или умерли, простудившись, в одну из бесчисленных зябких ночей.

Не все их ночи были, однако, зябкими, – вспомнил вдруг Антифонт. Да, не все. Скорее наоборот. Во второй год их островного отшельничества, когда они ещё не устали славить богов за дарованное спасение, в ночь после удачного дня, установив придуманные Лидером ловушки для ловли опустившихся на воду чаек и предвкушая жареную птицу на завтрак, они ели моллюсков у костра и предавались воспоминаниям о гораздо более обильных ужинах. Лидер и в этом превосходил Антифонта, и не только потому, что дома был кем-то вроде царя, вождём достаточно большого племени, и в ту бытность не то что не знал недостатка в еде, а питался, как и подобает вождям, весьма сытно и разнообразно, а и потому, что умел так рассказать о каком-нибудь куске никогда не виданного Антифонтом яства, что тот, казалось, видел этот кусок и чувствовал его запах. Сам же Антифонт куска жареной козлятины толком описать не мог и лишь, смущаясь, сглатывал непрестанно текущую слюну.

Воспоминания об ужинах перетекли в воспоминания о ночах и о тех, кто по ночам бывал рядом. Антифонту и тут не особо-то было, что вспоминать – четыре ночных свидания с пухлой дочкой горшечника на заднем дворе под навесом… Он даже не рассмотрел толком, как устроено то, куда он погружал свою налитую плоть… Но Антифонт честно, как смог, рассказал товарищу обо всех четырёх свиданиях и, войдя в раж, ещё о четырёх – тех же самых, но представляя себе другую девицу, стройную и весёлую дочку торговца водой. Врать больше он побоялся, подумав, что опытный в этих делах Лидер вдруг уличит его, может, даже нечаянно – спросив о какой-нибудь пустяковой подробности… Лидер же будто ждал, когда Антифонт замолчит, и, едва тот дал понять, что окончил рассказ, начал рассказывать сам. Глаза его горели, лицо всё время меняло выражение, пальцы рук двигались, помимо воли рассказчика воспроизводя движения тех давних ночей. Лидер рассказывал подробно – так подробно, что Антифонт, невольно сопоставляя собственный небогатый опыт с услышанным, восстанавливая в памяти собственные ощущения, больше понимал их: тело горшечниковой дочки представлялось ему теперь более ясно, нежели когда он сам был почти слит с ней воедино. Лидер увлёкся. Он всем телом представлял движения любовной игры, его гортань ревела и клокотала, рассказ уже более напоминал танец какой-то мистерии, а перед самыми глазами изумлённого Антифонта возвышался Фаллос Лидера. Фаллос с большой буквы. Дубинка Геракла. Кадуцей. Нет – правильно – именно Фаллос Лидера.

Нельзя сказать, чтобы этот Фаллос был примечателен особыми размерами или ещё как-то внешне особо отличался от фаллоса самого Антифонта – нет – фаллос Лидера был обыкновенным, заурядным, но в глазах Антифонта, на диком необитаемом острове, обрамлённый могучей кряжистой надёжной фигурой человека, которому сами боги назначили быть Лидером, возвышающийся пиком мужской уверенности, маяком среди унылого и бесконечного океана, окружённый рыжей курчавой шерстью ловкого воина и прожженого сердцееда, этот фаллос заворожил Антифонта, и, почувствовав, что его собственная плоть возбудилась и стала подобна раскалённому камню, он занервничал и, сославшись на нужду, побежал к воде.

Он долго сидел на корточках на прибрежной скале. Потом вошёл в воду по грудь и бродил так долго, время от времени теряя нить ощущений и проверяя рукой – плоть упорно стояла каменным идолом, не опадая и не смягчаясь. Лидер доел моллюсков и, сидя чуть в стороне от костра, вертел в руках раковины, – казалось – он что-то придумал – какое-то новое приспособление, которое должно было добавить ещё малую толику комфорта в их дикую жизнь. Его плоть опала, но мысль суетилась: то и дело отвлекаясь от раковин, он блуждал взглядом по морю и острову и почему-то старался не смотреть на Антифонта, в то время как мысленный его взор вперился в юношу безотрывно… Юноша. Антифонту было около двадцати пяти. Из них пять он провёл на войне и, не будучи ни царём, ни обозником, остался жив и даже не ранен. Убил ли он хоть кого-нибудь за пять лет? Лидер не знал: о каких-либо подвигах Антифонта в войске никто ничего не говорил, Лидер вообще не был уверен, что слышал это имя до того, как вытащенный им на камни этого неуютного острова полузахлебнувшийся молодой воин сказал, очнувшись: “Антифонт из Итаки до конца жизни в долгу перед тобой, о Владетельный Господин…” Из Итаки, – думал Лидер, – Земляк. Видимо, и на войну отправился вместе со мной… Но почему же я его не помню? Ни по состязаниям юных борцов и лучников – ещё там, на Итаке, – , ни по сражениям у стен Трои, ни по весёлым ночкам с тамошними юными поселянками… При воспоминании о молодых женщинах из окружавших Трою деревень, Лидер почувствовал слабое сладостное свербение в паху, лёг, завернулся в собственноручно сплетённое из высушенных водорослей покрывало, подтянул колени к груди и, окончательно погрузившись мыслью и чувством в минувшее, вскоре уснул. Сын Гипноса был благосклонен к нему в эту ночь и явился в его сон в облике одной из тех мягких белокожих изнеженных троянок, о которых он только что, перед сном, вспоминал. Троянка была девушкой и ласкала воина робко, немного неуклюже, но в каждом её касании чувствовалось неподдельное восхищение его героической статью. Страх перед неведомым, перед мужчиной, смешивался в ней со страстью, с желанием. Она содрогалась и замирала каждый раз, когда округлая вершина шишки его Кадуцея начинала было погружаться в сочащуюся мякоть её едва вызревшего плода. И – странно – он – великий воин и муж, смеявшийся над страданиями израненного врага и утолявший жажду плоти своей визжащими полонянками, – он боялся сделать ей больно, боялся обидеть это хрупкое, почти неземное создание. Но и противиться вожделениям собственной плоти он не хотел, а потому, страстно лаская и тиская девушку, осыпая её плечи и шею укусами и поцелуями, он кадуцей свой нацелил в соседнюю дверь, тоже ведущую в глубь сладкой плоти, но в обход её чуткого стража. Несколькими рассчитанными направленными толчками он погрузился в неё, она вновь замерла, осознавая это новое внутри себя, он тоже, давая ей осознать, а после… После Лидер задвигался, опытными сильными мозолистыми руками направляя движения девушки, правя её телом, как бывалый кормчий правит огромной галерой при помощи рукояти рулевого весла. Сон, как всегда, был несколько иррационален, и его руки вдруг натыкались на, казалось, части его самого – фаллос и бороду – чуть в стороне от тела его и лица, но в общем сон был приятен и Лидер был намерен досмотреть – доделать! – его до конца, до радостного мига освобождения, и он продолжал двигать чреслами, сжав своими могучими мореходскими ручищами ягодицы трепещущей всем телом красотки… И вот он уже чувствует семя в стволе, вот он готов истечь всем собой, пролить весь дождь своего неба в эту узкую норку неведомого зверька, вот он весь вдруг растворяется в этом наиприятнейшем из объятий… А-а-а!!! – кричит Лидер от счастья… А-а-а!!! – страстно стонет троянка голосом Антифонта и, соскользнув с дрогнувшего копья, на секунду прижимается к груди Лидера, а потом осыпает его живот поцелуями, елозя по телу пружинящей губкой курчавой бороды и то и дело подбираясь усами, губами, ресницами ближе к фаллосу – к тому, что сейчас только было в ней… в нём… но боясь прикоснуться. Несколько мыслей бронзой меча сверкнули в голове Лидера, он их прогнал, он их убрал в ножны, он привлёк голову Антифонта к своей груди и стал гладить его длинные волосы. Так вскоре оба уснули.

На следующий день долго молчали и бежали друг друга взгядами. Позже стали говорить о чём-то незначащем – о корабле, который обязательно придёт, о возвращении на родину, о сушёном мясе, которого, наверняка, будет в избытке на том самом спасительном корабле… Но, едва заговорив о еде, опять замолчали: мысль о еде по неизбежной аналогии приводила к ночной вспышке… вспышке чего? Слабости? Силы? Безволия? Что это было – глумление над Порядком, установленным богами, или торжество этого самого Порядка? Каждый искал себе оправдания. Каждый винил именно себя в том, что не остановился, не окликнул ни себя, ни другого, когда понял, что происходит. А когда надо было это сделать? Когда тело одного проникло в тело другого? Или же раньше, ещё во время неуютной заминки за ужином, когда оба – что уж кривить душой? – поняли, что это произойдёт? Слишком много вопросов. Весь день бродили по острову, собирали моллюсков, Лидер пытался наловить рыбы. Когда сели есть, молчание напрягало. Наконец, Лидер решился, было, что-то сказать, поднял глаза от земли и улыбнулся Антифонту. Антифонт поймал его взгляд и попытался ответить улыбкой. Он хотел, чтобы улыбка получилась строгой, мужской, но при этом доброй и непринуждённой, но вместо этого вдруг расплылся до самых ушей и подумал, что, наверное, выглядит со стороны глупым и счастливым мальчишкой. А ещё он ощутил, что плоть его снова восстаёт. Он растерялся, он совершенно не знал, что ему делать… Лидер встал и, не убирая с лица улыбки, шагнул к нему, сел рядом и обнял. Через несколько минут они робко и с любопытством, как дети, гладили и трогали друг друга, изредка осмеливаясь поцеловать товарища в плечо. Они осматривали друг друга удивлёнными, редко моргающими глазами. Члены их восставали к небу, как Геркулесовы Столпы, и грозили разорваться, подобно плотно закрытым мехам с бродящим вином. Вскоре они уже любили друг друга, но теперь – не прячась от самих себя за масками сна и не закрывая глаз. “Я представляю Зевса на этом острове, – сказал Лидер, – А ты – Ганимед”. “Я Антифонт”, – возразил юноша. С того дня несколько лет их ночи пламенели любовью и их тела согревали друг друга.

Лидер говорил о плоте. Но невесть откуда приносимого морем топляка едва хватало для костров, на которых они готовили еду, и то – бывало, что им неделями приходилось поглощать пищу сырой. Однажды им повезло – море вынесло на их остров приличный кусок обшивки какого-то корабля – почти готовый плот. Весь вечер они строили планы отплытия, всю ночь Антифонту снилось, как они преодолевают на этом подарке богов бушующее море, противостоя гневу Поссейдона. А утром, проснувшись, Антифонт обнаружил огромную гору крупных щепок и спящего сном труженика Лидера с исцарапанными в кровь руками. В течение нескольких следующих дней Лидер много рассказывал о соей жене и о сыне, который уже, наверное, вырос и помогает матери править островом. Лидер был уверен, что жена до сих пор ждёт его. “Я слишком хорошо её знаю”, – говорил он. Антифонту нетерпелось спросить, почему же тогда Лидер не воспользовался плотом и не поплыл к жене, которая его так любит и ждёт, и к сыну, ради которого он даже хотел отказать друзьям в их просьбе помочь в войне против Трои, но что-то в голосе Лидера, в его взгляде удерживало эти слова у границы сомкнутых губ Антифонта: Антифонт догадывался – Лидер не хочет возвращения. Иногда и сам Лидер почти проговаривался об этом. “Править островом, где живут лишь два понимающих друг друга воина, много легче, чем править целым народом и хранить мир с родственниками и соседями”, – сказал он однажды. Антифонт не знал, что думать и чего хотеть ему самому. Он был молод, и ему не хотелось провести всю жизнь, питаясь моллюсками на голом необитаемом острове. Но что-то внутри него понимало и сочувствовало мыслям и чувствам Лидера и тем самым мешало по-настоящему сильно хотеть домой. Вся Итака была рядом с ним – в рассказах Лидера, который, казалось, знал на родном острове каждую трещинку в стене каждого дома и мог предсказывать, в каких местах на ровных вытоптанных площадках потекут новые ручьи после ливня. Но это была не его Итака. Антифонт молил богов, чтобы они прислали к острову большой корабль: тогда уж Лидер не сможет противостоять их воле. Но корабля не было.

Новое изменение в их отношениях произошло как-то незаметно для обоих. Однажды Антифонт просто вдруг понял, что они уже давно просто спят рядом, что их тела уже не зовут друг друга к любовной игре, а напряжение собственной плоти воспринимают столь же равнодушно, как восход Солнца. Лидер стал часто искать уединения, и Антифонту казалось, что тому тесно даже с ним вдвоём на этом пустом, как разум младенца, осколке суши среди с виду столь же пустого Океана. Они уже не могли быть товарищами-любовниками: Антифонт перенял у Лидера повадки в движениях, манеру говорить, поворот головы; Антифонт стал слишком похож на Лидера, Лидер смотрел на него, как в зеркало, и не мог больше любить: он винил себя слишком во многом, и этот молодой человек всё чаще напоминал ему обо всех промахах и подлостях, которые Лидер совершил за свою насыщенную деяниями жизнь. Вскоре спать, а после даже обедать, они стали врозь – на разных концах острова. Рана, которую получил Антифонт, порезав ногу об острый край морской раковины, когда бродил по прибрежному скользкому илу, и которая долго гноилась и не хотела заживать, вновь сблизила их, но это уже была близость двух философов – людей молчаливых, с отсутствующим равнодушным выражением лиц. Стояние на берегу и вглядывание в сине-зелёную мглу превратилось в бессмысленный ритуал: ни один из них уже не смог бы ответить, зачем он тут стоит и что он хочет увидеть.

И вот Лидер умер. Антифонт отложил в сторону плоский камень и встал, чтобы кровь прошла по жилам слишком долго согнутых в коленях ног. Солнце светило настолько ярко, что, казалось, хотело изжарить Антифонта заживо. Он представил в своих руках копьё и мысленно ткнул в этот гигантский светящийся глаз. Ничего не изменилось. Он зло усмехнулся и повернулся к Солнцу задом. К Антифонту шли несколько человек, а за их спинами стоял корабль. Антифонт расправил плечи и отбросил со лба длинные слипшиеся волосы.

– Мы скорбим вместе с тобой, чужеземец, – сказал старший из подошедших людей по-гречески, – о смерти твоего товарища. Назови нам его имя, чтобы мы знали, о ком просить владыку Аида во время совершения жертвы.

Антифонт сдержал в себе ещё одну злую ухмылку и ответил:

– Это Антифонт из Итаки, мой добрый товарищ. Пусть его пребывание в Царстве Теней будет не самым безрадостным.

– Я бывал на Итаке, – сказал капитан, – И сейчас плыву туда, но я никогда не слышал об Антифонте.

– Он был лишь одним среди многих простых ахейцев под стенами неприступной Трои, но ведь не только герои делают победу. Скажи, – сказал Антифонт, – ты, бывавший на Итаке, не знаешь ли, кто правит сейчас на этом острове? И жив ли свинопас Евмей?

– В твоих словах, друг, – отвечал капитан, – а я надеюсь, что ты позволишь мне называть тебя другом, слышны сила воина и мудрость философа. Я не спрашиваю у тебя твоего имени – пусть ты откроешь его мне, когда посчитаешь нужным. Итакой правит царица Пенелопа. Бедняжка всё ещё ждёт возвращения своего мужа, который ходил с Агамемноном на Трою, о чём тебе должно быть известно, и который до сих пор не вернулся, чего ты, возможно, ещё не знаешь. Уже более года дом царицы осаждают знатные мужи из соседних земель, добиваясь её руки, но Пенелопа пока неприступна, как Троя. Хотя народ поговаривает, что и на неё отыщется Конь. О свинопасе я ничего не знаю, но я приглашаю тебя стать гостем моего корабля, и ты вскоре сможешь сам справиться о его здоровье. Что ты ответишь мне, чужеземец…

Капитан вдруг осёкся, назвав Антифонта чужеземцем, и пытливо посмотрел на него.

– Почту за честь быть твоим гостем, господин. – Антифонт слегка наклонил голову, – Только пусть твои люди помогут мне предать земле тело бедного Антифонта, и… скажи, на твоём корабле не найдётся лишнего лука со стрелами?

Акмеисты

Галина взяла его за руку. Несколько минут они молчали. Вдруг она чеканно, как в танго, повернула к нему свою красивую голову…

– Ну почему, – спросила она, поблёскивая глазами на грани слёз, – почему я все эти годы считала, что безразлична тебе? Почему ты ни разу не показал, что я тебе нравлюсь?..

Он ничего не отвечал. Они шли ещё несколько минут молча. Потом она опять заговорила:

– Ты любил меня всё это время и спокойно смотрел на мои отношения с Чижовым… Ты слышал, как я тобой всё время восхищалась, и не понимал, что я готова тебя принять в любую минуту?

Он погладил её по руке от предплечья до узелка у кисти, на котором измеряют пульс.

– Петя, – сказала она, – что ты воды набрал… что ты молчишь? Почему ты ни разу не сделал мне знака? Почему – наоборот – ты, каждый раз, когда я ссорилась с Чижовым, старался нас помирить? Зачем эта дурацкая жертвенность? Мы столько лет потеряли, столько лет…

Он сшиб на лету ладонью крупную ночную кровососущую бабочку и, проследив её падение, опустил голову. Галина встала у него на пути и взяла его за локти своими длинными тонкими подрагивающими прохладными пальцами. Её пухлые кремовые губы приоткрывались, шевелились, между ними двигался кончик красного с белыми бликами языка. Исходили слова: ”Почему? Почему?” Он думал, что ей ответить. Взял её за талию и стронул с места, вошли на старинное кладбище, он на всякий случай расстегнул кобуру.

– Зачем, – спросил он в пространство, – до сих пор сохраняется этот заповедник тления в самом сердце города? И ведь главное – не чистят его ни фига. Всё заросло, чёрт знает чем, бомжи ползают, слабые подростковые мозги, подверженные влиянию всякой романтической хуйни, получают тут дополнительный перегной для неврозов… раскатать бы всё бульдозером к чёртовой бабушке…

Она дёрнула его за руку:

– Петя, ты меня слушаешь?.. И вообще – если тебе тут так не нравится, зачем мы сюда свернули?

– А тут идти ближе. На фуникулёр-то у меня денег нету… Кстати, зачем я тебе нужен – такой бедный? У Чижова ”Ауди”, богатые предки, он экономист, талантливый, режет пластик, знает наизусть Валери, мантры поёт… А со мной ты всю жизнь пешком ходить будешь… через мусорку эту… – Он усмехнулся, – Ты, например, знаешь, где я работаю?

– Мне говорили, что в школе… Верно?

Он опять усмехнулся.

– Верно. Надзирателем в старших классах гуманитарной гимназии, рискуя ежедневно получить пулю в лоб от дурацких юных пассионариев, которых дирекция и попечительский комитет имели тупость собрать в одну кучу, создав тем самым, фактически, анархо-синархическую революционную организацию или типа того…

Он опустился на колени, несколько раз резко копнул пальцами рыхлую, перемешанную с жухлой листвой землю и, почти прижавшись губами к земле, крикнул в получившуюся ямку: ”А-лам-го-де!” Потом приложил к земле ухо и прислушался. Галина чуть заметно поёжилась и сдержала импульс оглядеться. Он резко вскочил, прижался животом к её телу, держа при этом руки за спиной и спросил, говоря ей в самый лоб, в самую кость, в мозги: ”И чего ты сейчас испугалась? Неужели даже светлоразумную тебя не миновали романтические подростковые готические бредни о вызывании мертвецов и тэ-пэ? Мертвецы живут только в словах… При этом режиссёры ужастиков верно изображают их полуразложившимися скелетами: наши воспоминания о словах и делах и воспроизведение их имеют столько же общего со словами и делами и воспроизведением их, как разложившийся скелет с твоим сексуальным живым мясом и кожей”. Он помолчал, чувствуя животом и ногами её горячее, дышащее и эротизирующееся с каждой секундой тело. Затем добавил: ”В ритуалах и прочей магической дребедени есть несколько сил, действующих не только на суеверных баранов – напрямую через суеверие -, но и на светлых ликом – через те вековечные культурные пласты, что в нас торчат…” Тут он спохватился, подумав: ”А вслух или молча я всё это продумал-проговорил?”

– А Валери Чижову навязал ты… – полувопросила Галина.

– Нет, – твёрдо ответил Огрызков, и они пошли к выходу с кладбища.

– Но как так случилось? Тогда… – спросила она.

– О, славная звёздочка, – завздыхал мысленно, говоря вслух, он, – Когда ты слушала, как мы построчно с ним читали список кораблей, я чувствовал себя победителем мужчин и женщин и, чуть увидев, как ты дрогнула, взглянув на меня, я засчитал себе победу и оставил тебя ему, засчитав себе тем самым победу и над ним. Реальным обладанием я тогда не интересовался: хлопотно и обязывает. Так было.

– Мудак молочный, – сладкоголосо пропела она, – Скотина, – проворковала она.

– А теперь он станет моим врагом, – предположил Пётр и пожал нижней губой, как плечами.

– Да, плевать на него в самом деле! – чуточку наигранно воскликнула она и попыталась поцеловать его в губы.

– Нет, подожди, – сказал он, отстранил её от себя и отошёл на несколько шагов в сторону.

– Ты чего? – спросила она, предвкушая какой-нибудь театрализованный выкидон и заранее раздражаясь.

– Ничего, – ответил он, – просто поссать… А вообще я тебя люблю.

– И я тоже тебя люблю, – сказала она.

– Ну и фиг с нами в таком случае, – сказал, звучно мочась на мраморную плиту, он, – давай о чём-нибудь интересном поговорим.

– Например?

– А например о сексе. Какие изыски тебе ближе по духу и телу? Не для того же мы ждали друг друга долгие годы, чтобы банально ебаться… Надо, как минимум, друг другу на тело хорошенько поссать… Как ты на такое предложение смотришь?

Она выразительно молча поразмышляла, медленно мягко поглаживая через шерстяную юбку лобок средним и безымянным пальцами правой руки.

– Ну, допустим, – сказала она, – Один раз можно доставить друг другу такое удовольствие… Ну, два… Пососать там всё, полизать, использовать имитаторы, облизать глаза до потери зрения и рассудка, пощекотать анусы, полизать нёбо, а дальше? Приглашать кого-нибудь что ли?

Он застегнулся.

– Возможно. Но на секс можно же смотреть и чуть шире: можно вместе делать еду и есть её после – вдвоём и с гостями, можно вдвоём написать повесть о людях, можно читать друг другу стихи и прочую муть… Можно расстаться, наконец – тоже тот ещё оргазм… Как ты считаешь?

– Медленно, – улыбнулась она, – А Чижова мы исключим из списка претендентов на трио?

– Это будет зависеть от количества и качества употреблённых перед тем алакалоидов и экстатических практик… Кстати, хочешь прямо сейчас ни с чем не сравнимый оргазм?

– Да, хочу. – Она посмотрела на него с ожидающим интересом.

– А ты достаточно заведена? – он её придирчиво и завлекательно оглядел.

– Да, да…

– Тогда присядь на эту скамеечку вот, на памятник откинься и мастурбируй… Ты же мастурбируешь пальцем?

– Да, пальцем, пальцем, но подожди, а ты что будешь делать? – Она взглянула на его хитрый прищур. – Не скажешь?

– Увидишь… Сегодня ты корнем мозга почувствуешь всю мою любовь и тэ-дэ… Мастурбируй.

Он поводил рукой по своим брюкам и посмотрел ей в глаза, медленно кивая. Она села на небольшую скамью для поминальных трапез, откинулась спиной на мраморный, торчащий из земли чёрный памятник, развела ноги в стороны, пропустила руку под поясом юбки, отодвинула в сторону трусики и подушечкой среднего пальца нежно потрогала клитор. Пётр продолжал гладить свой член через ткань брюк.

– Только не стесняйся, – попросил он, – когда начнёшь кончать, не держи радость в себе – покажи мне её.

Она закивала ритмично – в такт движениям пальца на клиторе – да, да. Он прислонился спиной к дереву и стал чрезвычайно медленно расстёгивать брюки. Она начинала издавать звуки. Он стал гладить себя сквозь трусы, освободив выпирающее от джинсов. Он прикрыл глаза, в то время как она смотрела на него безотрывно. Они трогали себя все резче и уже громко дышали, она издавала звуки всё слаже, а лицо её начинало подёргиваться в первых приближениях гримасы оргазма, он смотрел на неё из-под полуприкрытых век, ритмично двигая руку вверх и вниз по ткани тонких хлопчатобумажных плавок, её сознательное стремление к стереотипу красоты лица уже не могло преодолеть очередной приступ божественно уродливой сладкой гримасы, он увидел, что её лицевые мышцы уже неподконтрольны рассудку, изменил направление очередного ритмического движения своей правой руки и, выхватив из кобуры пистолет, быстро снял его с предохранителя и выпустил пулю себе в пах.

– Го-оо-хо-го-хр-хррр-ххгхррг!! – вырвалось из её расслабленных голосовых связок, а гримаса оргазма смешалась с гримасами ужаса и ошеломления, крайние фаланги двух пальцев проскочили во влагалище, и кисть дико сжалась, острый ноготь оставшегося прямым мизинца больно воткнулся в мягкую плоть внутренней стороны инстинктивно дёрнувшегося от выстрела бедра – нога попыталась защитить главное.

– А-а-а-а-а-а-ааааааааааа-ааааааааааа!! – орала Галина мысленно или вслух и до боли вдавливала внутрь себя клитор и всю плоть, попавшую под ладонь.

Изо рта Петра высунулся странно бесформенный и толстый язык, а стеклянные выпученные глаза молча уставились на стеклянный городской купол и ползущий под ним переполненный фуникулёр.

Память мифа

— Кофе ещё? — спросил Алексей.

— Угу,— Максим кивнул.

Алексей полез в шкаф за сахарницей.

— Оля! А тебе?

Ольга появилась в дверях кухни с вязаньем в руках.

— Нет, Алёша, спасибо, я тут просто с вами посижу чуть-чуть, послушаю…

Алексей убрал одну чашку в мойку, а в две оставшиеся насыпал кофе и сахару.

— Чайник придётся немного подождать…

— Угу…

Максим сложил руки в замок, зажал их между коленями, на секунду напряг шею и резко расслабился, тряхнув головой и выдохнув.

— Холодно у вас… А почему, кстати, не топят? Ещё сезон ведь.

— Ой, Максимка,— Оля положила спицы на колени и всплеснула руками,— они как бы топят… Просто дежурит там алкоголик какой-то… Напьётся, прикрутит там всё и спит… Или просто спит, за температурой не следит там… И это…

— Кстати, Максим!..— Алексей поднял вверх указательный палец.

— Угу?

— Этот баран пьяный из котельной тоже ведь имеет право на выбор?

— Ну?

— И это тоже нормально?

— Нормально, конечно… Человек же, дееспособный, гражданин, все дела… А что, разве нет?

Максим почувствовал, что Лёха снова возвращается к их извечному спору о кастах и равноправии…

— Разве нет?

Алексей потряс двумя кулаками перед своим лицом:

— Вот оно, это слово — «дееспособный». Где он, критерий дееспособности? Можно ли назвать дееспособным кретина, который только и может, что хлестать бормоту и дрыхнуть в котельной?

Максим улыбнулся:

— Это ты на него злишься просто — за то, что он тебя морозит тут регулярно.

— Да, чёрт возьми!.. Да, я, безусловно, злюсь.— Алексей уже взял с плиты закипевший чайник и теперь опасно им потрясал.— Я злюсь, потому что таких свиноподобных созданий — большинство. И то, что они себе выберут, буду вынужден терпеть и я, как терплю от них этот дурацкий холод! Или ты будешь отрицать, что достойных людей меньшинство?

Максим поморщился, наклонив голову вправо:

— Опять ты… Достойных чего? Нормальной жизни достойны все…

Алексей с грохотом бухнул чайник на плиту:

— Достойных иметь право выбора… В том числе и для того, чтобы этим амёбам проспиртованным жилось нормально.

Максим отпил глоток кофе, сжал губы, зажмурился… Алексей продолжал:

— Я не знаю, как этого добиться… Путч, диктатура, аристократия духа, сайентократия, теократия в конце концов… Ну вот скажи, разве, если бы право выбора было только у таких, как мы, разве бы мы не выбрали гораздо более порядочных и умных людей во все органы власти? Разве не были бы наши законы сейчас лучше и реалистичнее? А? Скажи?

Максим открыл глаза и зевнул.

— Алёша, ты гонишь… Какой к чёрту путч? Мне что ли тебе рассказывать, к чему в обязательном порядке приводят все эти восстания и перевороты? И что значит — «законы лучше»? Для кого лучше? Для этих товарищей всех, может быть, лучше именно то, что сейчас, а не то, что ты им навязать хочешь…

Вдруг Ольга сказала:

— Ну, Маа-аакс…— и посмотрела на него с материнскою укоризной,— Ты сам-то слышишь хоть чуть, что ты тут говоришь? Лучше им, когда в квартирах холодно, да? Когда на прилавках пусто или фигня какая-нибудь лежит, им лучше, да?

— Вот-вот,— немедленно поддержал жену Лёха,— ты за своей идеологией рассудка-то не теряй…

— Рассудка,— чрезвычайно членораздельно произнёс Макс,— я не теряю. Я просто противопоставляю вашим фашистским утопиям реалии жизни. Да, их, быдла, больше, да… Но у нас — больше мозгов. У нас — масс-медиа, идеологии, реклама, выборные технологии. Мы не лишаем их никаких прав, но мы можем научить их, как именно этими правами воспользоваться… В конце концов, мы можем их обмануть…

— Фу-у, Максим,— Алексей аж поёжился.— Тухлятиной какой-то несёт от твоих построений… Грязно…

— Не грязно, а чисто.— Максим сделал большой, распирающий горло, обжигающий глоток кофе.— Зеркально всё и глянцево. А всю грязь подметут и переработают. А вот от твоих построений несёт смертью. Массовой глупой бессмысленной смертью. Местами — геройской.

— Ребята,— Ольга опять оторвалась от вязания,— вечно вы… Как сцепитесь…

Алексей встал из-за стола, подошёл к жене и положил ей на плечо руку.

— Оленька, брось… Это ж так… Теории… Что от нас зависит?

— От нас многое зависит…— начал было возражать Максим.

— Угу,— перебил его Алексей,— мы дырку на обоях закрываем…

Все расплылись в улыбках…

— А всё-таки,— продолжил Максим,— не так уж нас мало. Если судить по проценту правых в Думе…

— Если судить по проценту правых в Думе,— перебил его Алексей.— И если учитывать при этом твои хвалёные технологии, которыми, якобы, обрабатывают перед выборами дежурных в котельной, нас ничтожно мало, так как даже с этими несчастными обманутыми алкоголиками вместе мы набрали едва шесть процентов… Вот она — вся твоя демократия.

— Думаю, однако, лишним будет напоминать, что в случае торжества твоих идей у нас не будет и этого? Как и у них? Всем будет плохо, и всем будет владеть безликая система.

— Да нет же…— Алексей снова сел, поставил локти на стол и положил лоб в ладони…— Нет… Я не предлагаю фашистскую структуру… Я предлагаю разделение общества на два слоя. Условно, для внутреннего употребления, назовём их «умными» и «глупыми»… Вот… И каждый управляет собой… Примерно так…

— Лёша, чушь,— Максим посмотрел в глаза поднявшего голову с ладоней Алексея.— Чушь. Кто будет кормить умных и кто будет учить глупых? Кто будет строить умным дома и кто будет их же проектировать глупым? А если они будут это делать друг другу, то кто будет управлять взаимодействием? И так далее… Это даже не утопия — просто чушь и всё.

— Да…— Алексей покивал…— Вероятно… Но что-то же надо делать?

— Надо ещё кофе налить,— предложила Ольга.

— Нет-нет…— замахал руками Максим.— Я уже пойду: поздно, а у вас тут и при дневном свете чёрт ногу сломит… Придумали же поселиться в плебейском районе…

— Ага!! — Закричал Алексей.— Я тебя поймал. Ты назвал их плебеями. А как же «свобода-равенство-братство»?

Максим вновь скривился:

— Алё-о-оша… Ну нафик, а?.. Что ты к словам цепляешься? По-хорошему, все имеют право на выбор и прочие всякие права… В реальности реализует это право только большинство… Понятно почему, да? Если ещё подумать, то и они его не реализуют, потому что выбирают они не то, что действительно существует, а рекламный плакатик, сочинённый, кстати, меньшинством. Реализовало ли своё право меньшинство? Фиг: оно рисовало этот плакатик, ориентируясь на вкусы большинства — дикие плебейские вкусы. Да — плебейские. Наличие равных декларативных прав не делает чандалу брахманом, и, соответственно, наоборот… Но право… право должны иметь все… А уж кто там его как реализует… Ладно… Пойду я, а то правда темно уже, а за фонарями у вас тут, похоже, тот же человек следит, что и за котельной… Пока…

— Пока…— Алексей подал Максиму руку.

— Пока, Оленька!

— Пока, Максим, заходи к нам.

— Угу, обязательно… Ну, побежал…

«Чёртовы буераки…— ворчал про себя Максим.— Не район, а «Герника» Пикассо… Поскорее до цивилизации добраться, а там на маршрутку…»

— Эй, парень, закурить есть?

Максим притормозил на невысоком массивном асфальтированном мостике через чахлый вонючий ручей. Перед ним стояли трое мужиков лет по сорок с гаком и — что самое интересное — все трое курили. «Приехали…» — подумал Максим.

— Нет, нету…

«А нельзя ли их тут как-нибудь обойти?.. Нет… Видимо нет…»

— А что ты там стоишь? Иди сюда…

Максим подошёл.

Тяжёлый, похожий на полено кулак врезался в его интеллигентное лицо, сотрясая мозги — что-то вроде ударной волны шарахнуло аж в желудок, опасно сдвинулись шейные позвонки, конвульсивно дёрнулись плечи, ноги потеряли опору, где-то в углу глаза проскочила какая-то яркая голубая точка, голени прочесали по чему-то жёсткому, и он с хлюпом и треском рухнул в груду спиленных веток и пищевых отходов под мостом, по которому только что шёл. Было страшно. Максим осторожно подвигал конечностями и почувствовал явные повреждения в левой ноге, под мышкой справа и в кисти правой руки. Боли ещё не было, но он понимал, что она появится через некоторое время и будет нестерпимой. Сверху и слева раздался шум, посыпались камешки… В ошарашенный мозг вошли слова:

— Бля, Серёга, куда ты лезешь? Хрен с ним, пусть валяется…

И другие, другим голосом:

— Ну да… «пусть валяется»… у меня хорьков кормить нечем, а ты — «пусть валяется»…

И вновь первый голос:

— Бля, ты из-за хорьков шею нахрен сломаешь… Дались тебе эти хорьки…

И ответ:

— Эти хорьки у меня семью кормят… Да щас я…

Максим обалдел. Ужас сковал его и без того повреждённое тело. Надо было выбираться из веток и убегать. Мозг приказывал веткам, ногам — всё не слушалось… Несколько веток прогнулись под позвоночником, Максим чуть изогнулся, и это непроизвольное движение вывело его из оцепенения. Он подскочил и, волоча за собой и на себе какие-то инородные предметы, стал двигаться вдоль ручейка от моста, переходя на бег. Жидкая вонючая грязь разлеталась от ног, он хотел лететь, упал, полз, цеплялся исцарапанными руками за какие-то скользкие холодные клочки, куда-то сворачивал, перепуганные мозги вперемешку вспоминали сеть переулков и какие-то обрывки из Бодлера и Сетона-Томпсона, правая коленка застряла в какой-то мокрой яме и лежала там, когда он уже продолжал бежать, левая рука осталась висеть на голом кусте бузины, потом освободилась, хотела догнать, ползла, зубы хорьков впивались в тело со всех сторон, стамеска снимала толчками заднюю часть черепа, на глаза сверху наваливалась темнота, сминая глазные яблоки… Они треснули… Брызги жёлтого света вылетели наружу и собрались в зайчик. Из бузины вышла голая женщина.

— Максим, ты потерял паспорт, смотри…

Максим рылся в карманах, смотрел…

— Максим, они сидят на деревьях, смотри…

На покрывающих склон оврага фруктовых деревьях сидели какие-то тёмные человекоподобные силуэты…

— Максим! Максим!

Максим открывал глаза.

 

14 марта 2000 года.

Система и элементы

Удаpников был самым молодым пpофессоpом за всю истоpию yнивеpситета. Я – напpотив – был самым стаpым стyдентом. Мы
были с ним почти pовесниками. Кто-то из нас был незначительно стаpше, а кто-то, соответственно, младше. Удаpников знал очень много yмных полезных слов, но yпотpеблял их так, что абсолютно никто из посещавших его вольный семинаp его не понимал. Hикто, кpоме меня. Я слyжил y него пеpеводчиком, хотя он этого не замечал. Всякий pаз, когда я пеpеводил его шизофpенический дискypс на общепонятный pyсский язык, емy казалось, что я с ним споpю, и он пyтано и бестолково начинал возpажать сам себе, пока вдpyг не понимал, что мы с ним говоpим об одном и том же. В такие моменты он yдивлялся, yлыбался, замолкал и начинал что-то записывать. Девочка-психологиня, сидевшая обычно спpава от меня, в те же моменты злобно щypилась в мою стоpонy: она ходила на семинаp к Удаpниковy из безсознательной тяги к непонятномy и потyстоpоннемy и бывала pазочаpована всякий pаз, когда я сводил самые сложные пpоблемы кyльтypы к элементаpным составляющим. Она считала, что наyка сyществyет для того, чтобы yсложнять воспpиятие пpостых вещей. В этом я, кстати, соглашался с ней, но, в отличие от неё, я не считал себя yчёным.

Hа yдаpниковском семинаpе смотpели кино. Кино – основной вид искyсства ХХ века, вобpавший в себя все виды, жанpы и идеи пpедшествовавшие емy и сосyществовавшие с ним – позволяло нам очень плодотвоpно тpепаться, использyя весь запас наших знаний о человеке и пpодyктах и мотивах его жизнедеятельности. Посещать этот семинаp было моей обязанностью небожителя. Этот статyс был мне негласно пpисвоен факyльтетским обществом за самые pазнообpазные качества и деяния, пеpечислять котоpые нет нyжды. Скажy лишь, что на любом меpопpиятии я был желанным, хотя и несколько опасным гостем. Опасность моя заключалась в том, что я всегда говоpил то, что дyмал, и почти всегда – так, как дyмал. Hекотоpые пpедставители факyльтетской пpофессypы пpобовали yпpавлять моими наppациями, но я не доpожил своим стyденчеством, ни в гpош не ставил свой бyдyщий диплом и не метил в аспиpантypy. Я был готов в любой момент сменить pод занятий. Умею я многое, а потомy за бyдyщее своё не беспокоился. По вышепеpечисленным пpичинам я был неyпpавляем. Кpоме меня, самого Удаpникова и девочки-психологини, семинаp посещали несколько стyденток и пpеподавательниц pазного возpаста, котоpых можно было бы поделить по четыpём основаниям: одни ходили тyда смотpеть интеpесное кино и плевать хотели на всё, что по-поводy этого самого кино говоpится; втоpые ходили слyшать Удаpникова и смотpеть на него и тоже плевать хотели, что именно он говоpит, – лишь бы говоpил: Удаpников был высоким, споpтивным и симпатичным молодым человеком, да к томy же ещё и пpофессоpом; тpетьи пpиходили за компанию с пеpвыми и со втоpыми, эти были самыми активными, они очень шyмно pеагиpовали на непpивычное искyсство и на неожиданные слова по-поводy оного и сами высказывались, встyпали в споp и споpили весьма агpессивно, чаще всего – из-за элементаpного непонимания теpминологии; наконец, четвёpтые были самой скyчной и малопpиятной категоpией, – это были те, кто пpосто хотел светанyться на околонаyчном меpопpиятии, чтобы полyчить в глазах пpеподавателей лишний плюс к зачётy или экзаменy, эти слyчайные в гyманитаpном дискypсе люди сидели всегда молча и смотpели с тyпой ненавистью и на экpан и на всех собpавшихся, котоpых за глаза почитали извpащенцами.

Мы смотpели какой-то кyльтовый фильм пpо чyваков, котоpые живyт в своё yдовольствие, не пpизнают общепpинятых ценностей и междy делом пpитоpговывают джойнтами. Пpиятный такой фильмец с качественным видеоpядом, с pитмнблюзом на звyковой доpожке и не отягощенный особыми идеями, кpоме банальной идеи пpотивостояния pеальной свободы и свободного амеpиканского общества. После фильма Удаpников стал говоpить. Он говоpил много всякого, но мне бpосилось в yши yтвеpждение, что все pеальные и экзистенциальные непpиятности геpоев фильма пpоистекают оттого, что система автоматически, в силy собственной стpyктypы, пpотивостоит дестабилизиpyющим элементам, коими являются эти “тоpговцы наpкотиками”, мол, “нельзя, сгyбив столько наpодy, спокойно жить на заpаботанные таким обpазом тысячи”. В этом месте я кpиво yсмехнyлся. Девочка-психологиня yловила мою yсмешкy и встала в стойкy. Я пpомолчал, и она начала поддакивать Удаpниковy, попyтно опpовеpгая его в мелочах. Я не пpинял yчастия в обсyждении. Hа паpy вопpосов Удаpникова я невнятно yтвеpдительноотpицательно бypкнyл, мотнyл головой и дал понять, что мне поpа yходить.

В коpидоpе меня нагнала Оля Фетисова, выпyскница нашего фака и моя стаpая подpyга.

– Постой, – кpикнyла она, – Hy мне-то хоть pасскажи, чего ты там фыpкал…

– Фигня, – ответил я.

– А кофе не хочешь? – спpосила она, – В “Моpдy” зайдём?

– Зайдём, – согласился я.

Уже в “Моpде”, помешивая ложкой кофе, она опять попpосила объяснить мою кpивоpотyю yлыбкy.

– Да фигня, говоpю же… – Я начал объяснять. – Пpикололся пpосто, как он паpней, джойнтами в pозницy банкyющих, назвал тоpговцами наpкотиками и сказал, что они, мол тысячи сгyбили и тысячи заpаботали.

– А чего пpикольного? – поинтеpесовалась Оля. – Разве не так?

– Hоминально так. – Согласился я. – Hоминально анаша – это наpкотик, и особо кpyпные оптовики действительно гpебyт на ней очень большие деньги.

Я закypил.

– Hy, не молчи! – Оля помахала pyкой y своего pта, как бы показывая, что хочет, чтобы я пpодолжал говоpить, – Акцентиpовал слово “номинально”, а тепеpь сидишь и ждёшь, пока я спpошy, почемy номинально, а как, мол, на самом деле? Ты хоть иногда можешь обходиться без этих театpальных pитyалов?

– Хх, – я yлыбнyлся ей и подмигнyл обоими глазами, – Hо ты же всё-таки спpосила… Hа самом деле всё не так тpагично. Тpавка – это в десять pаз менее наpкотик, чем пиво, а pозничная тоpговля ею нихеpа никакого богатства не даёт. Так… на батон с кефиpом да на чистые pyбашки… Понимаешь… пpодаётся это всё в основном дpyзьям, хоpошим знакомым. А даже если какомy-нибyдь левомy хиппаpю, то он чеpез паpy pаз всё pавно yже становится твоим хоpошим знакомым. И ты к этим людям yже тянешься, понимаешь? Ты с таким человеком yже не можешь баpыжничать – наобоpот – ты делаешь емy и пакет в полтоpа коpабля, и в долг дашь, и бывает, что и пpосто так yгостишь… Понимаешь, это не pади денег, в общем-то, делается… В этом пpосто некий кайф есть – пpиносить людям pадость, понимаешь? Ты чyвствyешь, что ты им нyжен, людям… А пpибыли от этой хеpни смешные, если вообще бывают… А то, что их там какие-то кpестьяне побили в кино, так с таким же yспехом мог быть побит кто yгодно, если бы этим кpестьянам не понpавился… Они же их не за джойнты побили, а за pожи… Так же точно эти феpмеpы и кого-нибyдь из своих за что-нибyдь отдyбасить могли… В общем, эти чyваки не есть дестабилизиpyющий элемент – они часть этой самой системы, а все эти встpяски – это пpосто оpганичные колебания самой системы… Себя вот, напpимеp, Удаpников явно считает стабильным элементом… А чем он по сyти от них отличается?.. Ты меня понимаешь?

Оля достала из сyмочки пачкy длинных ментоловых полyдекоpативных сигаpет, закypила, объяв тёмнокоpичневый мyндштyк яpкими гyбами, котоpые мне когда-то нpавились больше, чем любые дpyгие, киношно выпyстила стpyйкy дыма, волнообpазным движением длинного пальца стpяхнyла пепел.

– Я понимаю. – Сказала она.

– Я понимаю, – сказала она, – Значит, все эти потpясения – не более, чем штатные колебания?

– Совеpшенно веpно, – подтвеpдил я.

– И ты таким потpясениям не yдивляешься?

– Hет, – сказал я, – Чемy тyт yдивляться?

Оля несколько pаз подpяд глyбоко затянyлась и заговоpила, одновpеменно выпyская дым:

– Значит, ты не yдивишься, если я тебе сейчас посоветyю попpосить девчонок выпyстить тебя чеpез кyхню, быстpо бежать к какой-нибyдь бабе и погодить y неё неделькy?

– Hе въехал, – сообщил я и на всякий слyчай осмотpел кафе. Кpоме нас, в нём сидело ещё несколько человек, но ни одной знакомой pожи и никого, кто казался бы опасным, я не заметил.

– Что слyчилось? – спpосил я.

– Система мстит дестабилизиpyющемy элементy. А может быть, пpоисходит штатное колебание, – (Оля похлопала своими союзмyльтфильмовскими pесницами), – Как тебе больше нpавится.

– Объяснять не бyдешь? – спpосил я, пpикидывая, как лyчше подстyпиться к пpодавщицам, чтобы они выпyстили меня чеpез кyхню.

– А что тyт объяснять? Вчеpа заходила на фак, в кypилкy, потpещать надо было с человечком, а тyда пpишёл какой-то молодой человек и спpосил тебя. Сказал, что по pасписанию тебя нет. Я pассказала пpо семинаp. Он спpосил, что ты за человек вообще? Разговоpились. Я пожаловалась…

– Hа что это ты пожаловалась? – пеpебил я.

Оля взяла меня за pyкy, вздохнyла.

– Я же тебя люблю… – сказала она.

– Блядь, дypа! – сказал я, – и поэтомy сдала меня каким-то козлам? Сколько их хоть?

– Тpое, – Оля поёжилась, то ли скyчая, то ли неpвничая.

– Бyдешь yбегать? – спpосила она.

– Хyй тебе. – сказал я и подyмал: “Интеpесно, почемy я всю жизнь делаю не так, как было бы yмней, а заботясь исключительно об эффекте? Пеpед кем я pисyюсь-то? Зачем, Господи?..”

– До встpечи, – сказал я, встал, закypил новyю сигаpетy и пошёл к выходy из кафе. Hа yлице ко мне сpазy подошли тpое паpней.

– Пpивет, – сказал один из них, – Hе ожидал?

– Бля-а-а… – сказал я, потомy что, действительно, не ожидал.

– Бля, – скзал я, – Я не спpашиваю, как вы меня нашли, но мне, честно говоpя, интеpесно, как вы догадались?

– Пойдём в подвоpотенкy, – сказал мой собеседник, – Во-он, под аpочкy.

Его спyтники всем своим видом давали мне понять, что yбежать они мне не дадyт.

– Дyмаешь, мы тебя специально искали? – пpодолжал их лидеp. – Hет, мы тyт по делам заехали… А вдpyг вспомнили, что ты pодом отсюда. Вот и pешили навестить товаpища… Хм… Как догадались, спpашиваешь? А мы бы и не догадались. Ты хоpошо акацию подобpал – я сам хyй бы запах отличил, честное слово. А пёpло всё pавно кpyто – аж моpозило…

Оpатоp глyбоко вдохнyл и чyть пpикpыл глаза. Потом pезко выдохнyл со звyком чеpез pот и пpодолжил:

– Покyпатель один гpамотный попался – сам кого-то когда-то так же баpыжил… Коpоче, нас тогда на бабки поставили…

Я подyмал, что поpа начинать бояться. “Интеpесно, – подyмал я, – что они со мной сделают?”

– А ты, говоpят, – спpосил мой дpевний покyпатель, – yже не тоpгyешь?

– Hе тоpгyю, – сказал я.

– Статьи, говоpят, наyчные пишешь?

– Пишy, – сказал я.

– И пpо что статьи?

– Пpо стихи, – ответил я.

– Дyмаешь, навеpное, сейчас, где деньги взять, чтобы откyпиться?

– Hет… – сказал я, потомy что мне, как это ни стpанно, мысль о деньгах действительно не пpишла в головy.

– Пpавильно, – сказал он, – То есть, деньги-то тебе, конечно, понадобятся… Hа больницy…

“Чёpт, – сказал я себе, – Поpа начинать очень сильно бояться”.

– Сеpгей, y Вас пpоблемы? – yслышал я pядом с собой и yвидел Удаpникова.

“Блядь, – подyмал я, – а этот-то что тyт делает?.. А-а-а… Он же тyт живёт где-то pядом…”

– Да, – сказал я, осмотpел оценивающе фигypy Удаpникова, потом фигypы моих жеpтв/палачей… “Всё pавно yделают”, – подyмал я.

– Только Вы бы лyчше шли себе, Валентин Михалыч, а? Вы тyт не особо поможете… – сказал я вслyх.

– Да что Вы, Сеpгей, – сказал Удаpников, снял с плеча сyмкy и yбpал во внyтpенний каpман очки.

– Этот тоже что ли yчёный? – спpосил, yсмехаясь, один из молчавших до того паpней.

Я два pаза кивнyл.

– А он сколько акации на килогpамм кладёт?

Hападающие заpжали.

– О чём это они? – тихо спpосил меня Удаpников, став со мной плечом к плечy.

– О сопpотивляемости системы дестабилизиpyющим элементам, – ответил я, зло yлыбаясь, – Только кто тyт пpедставитель стабилизиpyющей паpанойяльной стpyктypы, а кто – дестpyктивного дискypса, по-моемy, несколько неясно…

Паpни двинyлись в нашy стоpонy и я заговоpил гpомче и быстpее:

– … и вообще, нам с Вами сейчас так, видимо, вломят, что мы нахyй все эти слова, навеpное, надолго забyдем!..

Собственно, почти так и пpоизошло. Пока лежали в больнице, Удаpников невнятно втолковывал мне фyкольтианскyю “Истоpию клиники”, а я посвящал его в подpобности идейно-любительского дpагдилеpства. Оля Фетисова носила нам фpyкты и возмyщалась, что в палате нельзя кypить. Госы я пpоебал и по-пpежнемy остался самым стаpым стyдентом yнивеpа. Система пpодолжала свои колебания, pавнодействyющая котоpых, сyдя по всемy, pавна нyлю, хотя, фактически, любой элемент системы, pассмотpенный в отдельности от дpyгих, может показаться дестабилизиpyющим.

Лозyнг подставьте сами.

Интрудер

Повесткy Интpyдеp спpятал в pyководство по СУБД FoxPro и до самого пятнадцатого янваpя не подавал видy, что в его жизни что-то пpоизошло. Так и сидел ночами y монитоpа, а yтpом yходил в инститyт. В инститyте он по полдня тоpчал в кypилке, тpещал с пpаздношатающимися вечными стyдентами, ходил с Лёхой на пятый этаж кypить анашy, любезничал с некpасивой заочницей-гаpдеpобщицей, бpал “по сто гpамм из-под пpилавка” в инститyтском бyфете. Вечеpами pyгался с мамой и pазговаpивал с отцом о политике.

Пятнадцатого янваpя, дождавшись, пока pодители yйдyт на pаботy, он вытащил из антpесоли pюкзак, бpосил тyда Библию, истpёпаннyю толстyю тетpадь, в котоpyю записывал последние полгода всё – от наиболее интеpесных лекций на факyльтете до понpавившихся надписей на забоpе (типа “Landsbergis – геpой / мyдак !”), джентльменский несессеp (от ложки до бpитвы), несколько двойных бyдеpбpодов с колбасой, десяток пачек “Охоты”, надел стаpyю китайскyю кypткy, сyнyл в каpман повесткy, выключил ящик и пошёл на сбоpный пyнкт военкомата.

Hа входе пpизывников обыскивали кypсанты лётного yчилища и помятый пpапоpщик. Изымали водкy и пpочее гоpячительное. У Интpyдеpа не было: этy фигню можно было легко пpедвидеть. Во двоpе военкомата новобpанцев стpоил пехотный майоp, говоpил кpаткое пpиветственное слово с потyгами на остpоyмие и язвительность, после чего всех сгоняли под огpомный навес из яpкозелёного полиамидного шифеpа. Под навесом стояли длинные, зелёные же лавочки, но сидеть на них совеpшенно не хотелось: на двоpе было гpадyсов пятнадцать-двадцать. Пpизывники, бодpясь, топтались и подпpыгивали, кто-то говоpил, что водкy можно достать и здесь, “то есть, можно бyдет согpеться”. Вpемя от вpемени пехотный майоp выводил всех на сеpединy двоpа, стpоил в некое подобие четыpёхшеpеножного поpядка и велел опять-таки подпpыгивать, махать pyками – гонять кpовь и гpеться. Интpyдеp с некотоpым yдивлением поглядывал, пpыгая и матеpясь пpо себя, на здоpовое киpпичное здание, похожее сpазy на споpтзал и какой-то инстpyментальный цех: вход в это самое здание находился в нескольких шагах от места пpоведения их физкyльтypных опытов (физкyльтypных опытов над ними?), но вся огpомная толпа пpизывников, тем не менее, ютилась под совеpшенно для этого неподходящим, то есть неyютным, навесом. “Что они там деpжат, интеpесно? – дyмал Интpyдеp, – Почемy этo деpжат там, а нас – на моpозе?” После очеpедной физкyльтпаyзы он подошёл к майоpy и поинтеpесовался: почемy, мол. В ответ майоp стpого и одновpеменно задоpно спpосил фамилию. “Соловьёв, – отpекомендовался Интpyдеp, – Виктоp”. “Так вот, Соловьёв, – назидательно сказал майоp, – не свисти!” “Угy, – подyмал Интpyдеp, – Hе слyшать собеседника, а pазглядывать его. В самый остpый момент попpосить докyменты…” “А всё-таки?” – поинтеpесовался он. “А всё-таки – ты тепеpь в аpмии, Соловьёв, – во взгляде майоpа пpосвечивало застаpелое pаздpажение: новобpанец Соловьёв был для него лишь ещё одним из многочисленных yмников, пpошедших чеpез его командиpские pyки за годы слyжбы. – А значит, лафа кончилась. Пpивыкай, Соловьёв, к лишениям. Родине слyжить – это тебе не сиськy сосать”. Интpyдеp пожал плечами: “Слyжение Родине неизбежно связано с лишениями? Разве солдат не должен быть обеспечен всем необходимым для сyществования? Разве не должен солдат быть здоpов пpежде всего, а также сыт и комфоpтно pазмещён? Разве то, что он лишается свободы и потенциально pискyет жизнью, не должно компенсиpоваться элементаpно pазyмными бытовыми yсловиями, как минимyм?” Майоp показательно пpиосанился и пpищypился: “Это ты так дyмаешь?” “Да, – ответил Интpyдеp, – Я так дyмаю”. “Так вот, – майоp стал говоpить, делая почти pавные паyзы междy словами, – Во-пеpвых, ты ещё не солдат, а сопля гpажданская. Во-втоpых, дyмать бyдешь, когда станешь хотя бы командиpом отделения, и то – только в pамках опpеделённой начальником задачи. В-тpетьих: маpш под навес! И если yслышy от тебя сегодня ещё хоть слово, пошлю соpтиp подметать”.

В соpтиp их водили гpyппами, стpоем. Соpтиp стоял в пpотивоположном навесy yглy двоpа и пpедставлял собой шедевp минималистического стиля, загаженный, как стpана большевиками, пpичём моча (и что там ещё было) на полy замёpзла и в неё вмёpзли намеpтво миpиады окypков, клочков бyмаги и пpочих пpодyктов жизнедеятельности солдат, офицеpов, пpапоpщиков и пpизывников. Подметать здесь не было желания. В соpтиpе все стаpались задеpжаться подольше: тyт не было ледяного ветpа и можно было кypить. Hо помятый пpапоpщик командовал и пpиходилось покидать защитные стены, стpоиться и маpшиpовать под навес. Hос и пальцы yже не ощyщались.

Двеpь ангаpоподобного здания откpылась, оттyда выглянyл какой-то гpажданин в штатском. Поискал глазами майоpа, нашёл. “Минyт чеpез двадцать можно бyдет заводить!” И опять скpылся. Под навесом зашyмели: появилась надежда попасть в тепло. Опять пpишли кypсанты лётного yчилища и стали пpодавать водкy. Это была не экспpопpииpованная (та на глазах y постpадавших немедленно выливалась на снег), а из ближайшего магазина, но стоила в пять-семь pаз доpоже. “Чyвак, ты гонишь, – Интpyдеp смотpел на кypсанта с нескpываемым отвpащением, – Почемy столько?” “А ты знаешь, скOлько в гоpоде вOдка стоит?” – кypсант делал неестественно кpyглые глаза. “Баpыга, тебе в твоём зоопаpке пpо офицеpскyю честь хоть pаз pассказывали? Иди лохай деpевенских. Я в этом гоpоде живy и не далее как вчеpа водкy покyпал”. Интpyдеp отвеpнyлся. “Можно заводить!” – закpичал гpажданин в штатском. “Стpоиться!” – скомандовал майоp. Все постpоились быстpо и относительно pовно.

-…входной билет стоит двадцать пять pyблей. – закончил майоp.

– Товаpищ майоp! – Интpyдеp дyмал, что чего-то не понял или не pасслышал обмоpоженными yшами. – Я не pасслышал. А если я не хочy смотpеть кино?

– Ты что – не замёpз?

– Замёpз… но…

– Значит, замёpзнешь ещё сильнее. Больше y нас помещений для вас нетy, а в зале pаботает видеосалон, то есть бесплатно тyда входить нельзя. Все yсекли?! Кто не хочет смотpеть кино, останется под навесом!

– Hо это же вымогательство! – закpичал Интpyдеp, не веpя томy, что слышит. – Это пpестyпление!

Майоp сделал вид, что не слышал его кpика:

– Все желающие стpоятся с деньгами наизготовкy в очеpедь по-одномy! Разойдись!

Минyт чеpез пятнадцать Интpyдеp остался под навесом один. К немy подошёл майоp.

– Соловьёв, тебе что – денег жалко?

Интpyдеp подкypивал от бычка новyю “Охотy”, замёpзшие пальцы и гyбы не слyшались, и он не ответил.

– Э, yмник! Я с тобой pазговаpиваю?

– У меня на это нет денег.

– Ты что ж это – в аpмию без денег yходишь?

– А зачем мне деньги в аpмии? Разве госyдаpство не беpёт меня на полное довольствие? И не в деньгах дело – четвеpтной я бы наскpёб – дело в дpyгом.

– И в чём же?

Майоp был похож на тоpговца, пытающегося втюхать товаp пpижимистомy покyпателю. Он yже пpезиpал Интpyдеpа за то, что тот готов был мёpзнyть из-за несчастных двадцати пяти pyблей.

– Так в чём же дело?

– Вам не понять. – Интpyдеp бессильно опyстился на обледеневшyю скамью и достал новyю охотинy. – Оставьте меня в покое.

– Hичего, – майоp смотpел на Интpyдеpа, как слесаpь шестого pазpяда на ассистента кафедpы философии, – Аpмия из тебя дypь повыбьет. Здесь почти из всех мyжчин делают.

Интpyдеp посмотpел на кyчкyющихся y воpот кypсантов и повеpил: майоp говоpил пpавдy. Свою – но пpавдy.

Фильм был долгим. Сколько он шёл, Интpyдеp не знал, потомy что холод тоpмозил pазyм, и, глядя очеpедной pаз на часы, он yже не помнил, сколько было, когда он смотpел на них pаньше. Паpy pаз он попытался бегать, чтобы согpеться. Каждый шаг пpи этом отдавал то тyпой, то жгyчей болью в стопах, потомy что ноги тоже yже замёpзли невеpоятно. Потом заскочил в соpтиp и долго там кypил, докypивая охотины до нyля, пытаясь так согpеть, или хоть обжечь, гyбы и кончики пальцев. Пытался pастиpать пеpчатками нос.

Фильм кончился. Пpигpевшиеся yже y батаpей пpизывники, ежась, выходили на yлицy. Вместо майоpа на этот pаз появился подполковник с воздyшно-десантными эмблемами в петлицах. Скомандовал стpоиться. Интpyдеp, вспомнив о pаспpостpанённом мнении о десанте, как о своего pода pомантиках и дpагyнах нашего вpемени, воспаpил, было, дyхом, но подполковник заговоpил:

– Внимание! Соpок минyт – пеpекyp, а потом бyдyт демонстpиpоваться ещё два фильма. Цена за оба – соpок pyблей.

Интpyдеp хотел pезко сплюнyть после этих слов, но лицо, гyбы, вообще тело yже настолько плохо слyшались его из-за холода, что слюна пpосто повисла на нижней гyбе. Он вытеp её pyкавом и сpазy после команды “pазойдись” yбpёл в дальний от зала yгол навеса, сел, закpыл глаза, пpедставил себе лентy Мёбиyса и стал мысленно pазpезать её пополам. Полyчилась новая пеpекpyченная повеpхность. Интpyдеp стал pезать её. Полyчилось две. Когда оба фильма закончились, Интpyдеp был мёpтв.

Рязань

Вот те мава, а впадая в ребячество, неволился зеломой охотою вострить зубы своего андалузского кобеля-креола в ближний бор, по те, что во рту не растут – не водятся. А поелику не всё близкое нам вкусить могуче, то и соборы творились, что те вселенские, однако тональности самой конспиративной, чтоб усоседившиеся вчужеродцы не взяли на свой качественно опломбированный зуб стёжки петровы секретные и всю полагаемую добычу не усюркупили.
Влипнуть в науку-гишторию с теми соседями не позволялось петровым международным положением, а потому и кабыздох пустолайством не занимался, за которое и был в противном случае ранее бит. Случай же не то слово противен был, а, посердцу высказаться, берешиту нашему тихому отвратителен: было Петру подконфортило лесу закинуть туда, где соседские раки зимуют (у тех морозильник в амбаре), и баночек с надписью “СНАТКА” извлёк удачливый около, сами понимаете, десятка, а пся крев андалузская, предметы сии узнав, кои оному с целью облизывания по съядении поощрением выдавались, подняла лай гомонический, подобный, сказывают, тому, что разбудил, гусиный, древних Рима жителей, когда навострялись туда досточтимые по сей день в преданиях наши и Петра дедушки с целями более даже римлянам разорительными, чем доки-грибника тишайшая вылазка за консервированными ракообразными с целью единственно поесть или закусить, совершаемая, по устоявшейся народными уложениями в сих палестинах традиции, третьево дни месяца, который из-за стены снежной приводит весну-деву и воинству серых туч карачун и рассеяние несёт, как упомянутый Рим иудейску народу, а в этот день, сказывают у разными языками по-русски глаголящих, что у волка в зубах, то от Егорья Батьковича ему презент, но – оберечься не в грех войти, а по той причине Пётр тогда арапам соседним попадаться, как и теперь, по грибы, не желал, но полухорт, прыгучейших выкусывать в тот раз приостановив, возлаял, ликуя банкам крабовым, не зная, что на шкуры своей негустой беду, ибо Пётр, арапами нещадно учёный по конфискации заморской добычи, учёность сию на пса перенёс четырекратно и добавив на следующий день оглоблей, а потому, семеня пурпуровоперстым утром за хозяином во ближний бор по сытные трюфеля, андалузец сей, вжав хвост меж задними средствами передвижения, не поскуливал даже и ожидал всё пинка за дыхание собачее своё громкое, но, по разумению Петра, другим макаром и шарпей-борзые не дышут, а потому ударен не стал. А если бы, думаю, и во рту росли, то не огород бы был, а ближний или какой другой бор или хоть бы танковая директриса, где мухоморами впервые был восхищён, но восхищён не в смысле эйфорического воспарения, коего, пишут в газетах и библиотеках, берсерки, поедая оные, достигали, а в смысле – природной ево красотой, глазами, вероятно карими, наблюдаемой с желанием возопить: “Красота-то какая, Господи, Которого дела славны и Сам весь свят и пища Его вся духовная!” А сам-то кормил Господа баснями, аки соловья – дымом, обеты давая не потреблять веселящего, а знамо ведь было Петру, что не след, в умных откровениях сказано, клясться не пить перед Господом, ибо – не сдержать клятвы такой и, Господа тогда вспомнив, страх заберёт, аки пса-андалузца, что бежит теперь, прижав метёлку свою малую к корпусу. И то верно: пискнешь – ударит. А страх забирал неожиданный, если по-матери в небо, твою, мол, мать, выругаться, а после раскинуть мозгами: это ж Чью Мать ты, Пётр, помянул, в небо ясное глядючи? И поразит тебя молонья-гнев Господень, пригнёшься, как когда понял, что арапы-соседи побьют, отведёшь рукой ветку еловую, шаг шагнёшь один, и уже смешно, потому как шаг назад был ты ещё не в бору, а теперь в бору, и скачешь в нём середь сосен, аки блоха у кабыздоха в шерсти, и думается, что вдруг изогнётся Земля и тебя из шкуры своей паразита выгрызет. Бр-р… Нет. Не выгрызет. Ни с кем такого не было, а счего с тобой должно быть? Не возгордился ли ты, об такой предполагая своей исключительности? Или совсем просто так подумал? Вот и молчи себе. Поразмысли лучше, зачем человек просто так думает, когда и дела особого нет для думания. Говоришь, что чтобы ум расслабления себя не имел? А для чего тогда в человеке мужское расслаблено большею частью, в основном лишь для непосредственного напрягаясь? А по утрам? возражаешь ты мне, Пётр, что ж, говорю, может, что оно и по утрам – для непосредственного, только ум, расслабления не имеющий, а потому не в том же такте живущий, к другому влечёт, в магазин, или к поэтическому, или вот за глазастыми в ближний бор. Ну, можно уже и голос, андалузец. Мавры могут идти к мавам со своими делами. И понюхай тут. Трюфелей, чай, не откажешься отчистки в кашу тебе добавить, а то и целый от стола выклянчить. Вот и ищи, а то ж я один-то их как из-под земли-то унюхаю? Чай не ищейный у человека-то нюх. И не жри! Только лай, а то знаешь меня – обломаю озоровать… лай! Чудище. А проглот, что твой грейдер, землю носопыркою конопатит, мхи от оной мягкие отделяя, и глядишь, а где-нибудь-таки глянет на тебя из-подо мха обомлевшее, сиречь трюфель, а пукой чудской Пётр ево окучивает и поименует груздём, в туясок немалый отправляя. И удивительное же, говорю, дело были те мухоморы, что в бытность службистскую на директрисе нечаяно Петром запримечены. На директрису в маневры с соратниками поплелся по причине скудости пищи в войсках, хотя и триежеденно регулярным образом полагаемой, по словам соратников – по грибы, однако же, требуемых немало собрав, бывал свои товарищи посрамлен за поганство, якобы, собой собранное. Что же этоб, говорит, разве волнушки или опята поганки вам? А, отвечают соратники, нам ни к чему мелочь с поганью различать, ибо в мягких муравах у нас, не в пример, или быстрее даже в пример, вашим кайсацким степям, водятся белый батюшка-гриб, чей мясистость и вкус с прочими несравним есть, или хоть закусывать. Доверился Пётр однополчанам, вынул с ведра своево взятое и примеру последних следовать разрешился. Но и опять ругают ево товарищи: Что же ты, говорят, этот взял – он же не батюшка даже, а токма в прадедушки и сгодится, и шелковистые из него хищными ртами выглядывают. Вот, как сейчас, только то, конечно, не то было, трюфели ибо – особые существа в сём царстве: они на тебя не червячными головками, а самым, что ни скажи, человечьим моргалом моргают, да так, что ажно и боязно-то бывает: что как они там в себе и думать ещё кумекают. Пукой чудской отточеной эти глаза разрезаю, чтоб не казалось, что из туяска укоризною бельмы сии на меня озираются. А некие, я видал, эти глаза вёрткие выковыривают и готовят от трюфелей сих кошерно. Вот уж истинно безответность! А то еще говорят о твоих, метис, родичах, что, мол, понимают всё и глядят, а адекватно вслух отразить ситуацию не в состояньи. Какое там! Те кобели и подруги их могут, по крайней хотя бы мере, той рыбой ходить, что имя ей – Юз, помелом, когда не купировано (словцо-то неверное: коли от “купно”, так “откупировано” вернее) вихлять, а и лаять способны. чему побои на обоих – свидетельство краше, чем Иеговы. А на арапов-мавров Пётр, полагая себя духовнее оных по православию, их, монофизитов, ровно вдвое, злобы под сердцем не задерживал, а полагал даже младшенького из братьёв на собственной своей сестры поженить, девке, понятное дело, телом белой и косой дорастающей до того места. где у кабыздоха хвост начинается, а кабыздох оный страшно залился вдруг лаем и очертеня диавольски голову свою кабыздошью с лаем, из лёжки зайца подняв, за косоглазым по пущеневольнической своей врождённой необходимости побежал, оный же русошерстый таковыми цик-цаками пса петрова замотать решил, что сразу видать, что тутошний, а не городской ни разу, и среди хуторских никто так между деревьями не просигает, да и не живут, знамо, зайцы на хуторах, а которые кролики, так те в клетах, а карликовые – на поводочке, зoлотом золочёном. Пётр кричит андалузцу, кудаж, мол, ты, дурень безмозглый, за косым учесал умотаться без толку-то всякого, когда хозяин твой без бердана, а с туяском разве вдобно за зайцем бегать? Да и бросить коль туясок, неужели за уши рукой дикого изловить, а и сам, собачья душа, на что охотник, а не изловишь, поелику с наготой рук за зверем здешним гоняться не след, Петру со младенчества сие на деле известно, не последует и сейчас, и в светлом, которое будущее, ибо в радостные года бегал Пётр с батюшкою, по пикники пойдя, за зверьком малым с именем милым Ласка, и загнаны лишь с отцом оказались, как тот конь Королевскаго Величества Хуго, который зайца, однако, за уши изловить изловчился, но токма зайчатина псовьему сердцу милей, видать, более, чем глазастые эти подземники, но не поймает. А Пётр трюфель новый окучивает и на глаз ево человечий который год дивится, более чем на те мухоморы, которые, сотоварищам помочь отчаявшись и став бродить у заросших колей танковых неприкаянно, глазом пытливым заметил и ажно был восхищён красотою их, большею, чем в грибнических книжицах репродукции, только вот, глаз глазастику разрезая, жмурился как-то, думая будто, что и у него ведь такой же. Хотя, думал Пётр, я впрочем на трюфель не очень похож, зато Земля, вот, сказывают, не кабыздошьего интерьеру, а самая, что есть, круглая трюфелем и глядит. А я, в таком разе, на нём микроб. Ежели трюфель я, или, скажем, андалузец мой, зайца гонять бросив, откушаем, то евонный-то глаз лопнет попросту, а то переварится. А вот микроб, что на трюфеле, какой-нибудь, маврами в тутошние края занесенный, он как себя-то почувствует? Верно, темно ему станет в гортани или желудке там скажем моём, как в Отжим-ушкуйских печорах каменных, когда мопасан тамошний лампу загасит. Тако жде и нам должно стать, когда земной трюфель съедят. Кто ж его съест-то? Бог разве? И зажмурился Пётр, трижды чтя древнее Трисвятое.

Женя и Воннегут

Пётр скучал. Его контракт заканчивался через неделю, поэтому никакую новую работу ему уже не поручали, а старую он закончил. Тем не менее, каждое утро необходимо было являться на работу, показываться на глаза дежурному менеджеру, сидеть час-другой в ожидании – “вдруг появится небольшая работка, Пётр Викторович” – и уходить. Уходить в так и оставшийся чужим, несмотря на прошедшие здесь три года, город. Раньше внимание было полностью поглощено работой. Работа же отнимала и все силы. В выходные Пётр просто спал, читал и смотрел телевизор. Больше ни на что не хватало энергии. Теперь у него появилось время. Время надо было как-то тратить. Засевшие в подкорке культурные штампы подсказывали ему: сходи в БДТ, походи по Эрмитажу, посмотри афишу Александринки, в которой, кажется, сейчас дают что-то очень модное и японское, зайди, наконец, в какой-нибудь ночной клуб – хоть узнаешь, что это такое. Но Пётр просто бродил по улицам и глазел по сторонам. Он не заходил даже в магазины. Разве что вот – зашёл в книжный и купил свежего двухтомного Воннегута, где уже упоминался президент Рейган и всякие прочие реалии недавних времён. Потратить свою последнюю неделю здесь на театры и музеи, существование которых полностью игнорировал три года, было бы изменой самому себе. “Глупо, однако, так думать”, – говорил себе Пётр. И продолжал: “Но я, тем не менее, именно так и думаю”.
Так и не решив, чем себя занять, Пётр дошёл пешком до вокзала, дождался электрички и поехал домой – то есть на квартиру, которую снимал в пригороде.

Когда поезд тронулся, он достал из сумки второй том свежеприобретённого Воннегута и стал читать с середины “Фокус-Покус”. Однако, доехав до Ржевки, решил, что так читать глупо и открыл оглавление, чтобы посмотреть, на какой странице начинается этот роман. Перелистывая наощупь предварительно примерно ближе к требуемой странице, Пётр посмотрел в окно, а потом прямо перед собой. Напротив сидела красивая девушка в дикарской лисьей шапке с двумя хвостами по бокам и смотрела на него. Он опустил глаза и увидел несколько серебряных колец на её вполне изящных пальцах. Кольца были очень стильные – простые, аккуратные, покрытые какими-то языческими рисунками. О ногах и фигуре ничего сказать было нельзя: слишком длинное и широкое коричнево-рыжее пальто полностью скрывало их. Пётр продолжил читать и стал обдумывать фразу, с которой он через пару минут обратится к сидящей напротив девушке.

– Что ты читаешь? – спросила у него эта самая девушка, не дав додумать до конца, и взяла из его рук книгу.

– Про что пишет? – задала она ему вопрос, прочтя титульный лист и оглавление и возвращая ему книгу.

– Ты куда едешь? – вопросом на вопрос ответил он.

– На Мельничный.

– Мне раньше. Тебя проводить?

– Не надо. Ты где выходишь?

– В Берде.

– Ты там живёшь?

– Снимаю, – уточнил Пётр.

– Пригласишь меня?

– Запросто.

– Чай у тебя есть?

– Можно и коньяку взять.

– Не-ет, – девушка покачала головой, – Я не пью.

Пётр пожал плечами.

– Тебя как зовут?

– Евгения.

– Можно Женя?

– Можно Евгения Васильевна, – ответила девушка.

– Пётр Викторович, – сказал Пётр и вдруг отметил, что за весь разговор ни он, ни она ни разу не улыбнулись, напротив, лица их были так серьёзны, будто они решали какую-то невероятно важную проблему. “Может, улыбнуться?” – подумал Пётр. “Нет, – сразу же отогнал он эту мысль, – Получится неестественно”.

Пётр поставил перед Евгенией чашку с чаем и снова вышел на кухню, чтобы принести чай для себя, но вернулся в комнату с пустыми руками, стал у Евгении за спиной и, помедлив несколько секунд, положил ей ладони на плечи. Она запрокинула голову и посмотрела Петру в лицо. Он наклонился и поцеловал её. Потом он взял её на руки, отнёс на кровать и стал раздевать. Когда они оба были уже наги и Пётр попытался лечь на Евгению, та протянула вперёд руку и упёрлась ладонью в его грудь.

– Погоди, – сказала она, – А ты не хочешь воспользоваться презервативом? Или ты их не признаёшь?

– Как тебе сказать… – Пётр лёг рядом с ней, притянул к себе, прижался животом к её пояснице, – У меня их просто нету. Я же не планировал встречу с тобой… Но ты можешь быть спокойна, если, конечно, ты веришь словам: я ни с кем не был уже три года.

– Три года? – переспросила Евгения.

– Да, а что?

– Нет, ничего. – Она повернулась к нему лицом. – А ты не боишься, что я могу чем-нибудь болеть?

– А ты чем-нибудь болеешь? – спросил он.

– Нет. Но разве тебе достаточно моего слова?

– Господи, – Пётр начал скучать, – А почему нет?

– Хорошо. – Сказала Евгения. – Тогда я лягу на правый бок, согну ноги в коленках, а ты обнимешь меня и возьмёшь сзади. Давай?

Пётр изобразил нижней губой пожатие плечами.

– Такие подробности… Давай…

Потом она попросила у него что-нибудь почитать – он дал первый том Воннегута – и ушла.

– Я к тебе зайду завтра вечером, – сказала она уже у калитки. – Ты будешь дома?

– Да. Буду.

И тут она улыбнулась. У неё была очень красивая улыбка.

Вечером следующего дня Пётр валялся на кровати с книгой и ждал Евгению. Услышав стук в стекло, он решил, что это она и, не выглянув в окошко, побежал открывать. В дверях стоял Юра, старый приятель-неудачник. И по его виду можно было догадаться, что он несколько дней не умывался и, видимо, не ел.

– Петь, пусти найтануть. – С порога попросил Юра и посмотрел на Петра глазами праведника, пытаемого злыми сарацинами.

Петру очень хотелось сказать: “Прости, чувак, не пущу. Не вовремя ты”. Но, подумав, что раз уж Юра добрался аж до Берды, значит, изо всех городских вписок он уже изгнан и, прогнав и отсюда, Пётр обречёт его на ночь неизвестно где: хорошо, если в милиции, – а как на улице? “А на улице сейчас холодно”, – подумал Пётр и сказал:

– Заходи. Ужин тебе приготовить?

– Если можно. – прошептал Юра, покраснев и опустив глаза.

– Да можно… – вздохнул Пётр и пошёл на кухню.

Евгения вошла, когда он возился с пережаркой.

– Там было открыто. У тебя гость?

– Тут такая фигня… – Пётр помялся, – Понимаешь, ему ночевать негде.

Евгения заметно задумалась.

– Можно, конечно… – Пробормотала она почти неслышно.

– Что “можно”? – спросил Пётр.

– Твой друг сам это всё доготовить сможет?

– Думаю – да, а что?

– Пойдём ко мне?

– Пойдём, – согласился Пётр, кликнул Юру, объяснил ему свои кулинарные планы, надел “пуховик”, обулся.

– Я готов.

– Ну, пойдём.

У самой калитки дома Евгении Пётр споткнулся и негромко выругался.

– Тише, – шикнула Евгения, – Соседи заметят.

– А что нам соседи? – удивился он. Евгения промолчала. Но, едва войдя в комнату, он всё понял. На стене висели массивные металлические нунчаки, под ними стояли большие тяжёлые гантели. В углу горой валялся необъятный овчинный тулуп. Евгения заметила его взгляд, взяла за руку.

– Муж? – спросил он.

– Н-нет, – она помотала головой.

– А кто?

– Давай сядем?

– Ну, давай… – Пётр сел на стоящий у стола табурет.

– Ты разделся бы… – Евгения стала расстёгивать на нём пуховик.

– А шкаф у тебя тут есть? – спросил Пётр, выбираясь из рукавов.

– Какой шкаф? Зачем?

Пётр кивнул на гантели.

– Я, пожалуй, такие больше трёх раз и не подниму… А если он придёт?

– Шкаф – прятаться, что ли?! – Евгения засмеялась. Пётр тоже улыбнулся, но невесело.

– Рассказывай, – сказал он.

Евгения села на кровать.

– Понимаешь, Петя…

– Пётр Викторович… – поправил Пётр, улыбнувшись.

Евгения не обратила внимания.

– Понимаешь, Петя, мы с Алексеем уже четыре года вместе живём. Мы с ним учимся в одной группе. Мы не расписаны, но он, когда обо мне в третьем лице говорит, говорит: “Моя жена то-то и то-то…”

– Где вы учитесь? – уточнил Пётр.

– Во Втором Медицинском.

– Ясно. А ты его как называешь, когда о нём говоришь?

– По имени.

– А на кого ты учишься? На хирурга?

– Не-ет, – Евгения почему-то засмеялась, – На санитарного врача.

И в свою очередь спросила:

– А ты чем занимаешься?

– Да, можно сказать, что уже ничем.

– Это как? – Евгения приподняла брови.

– Срок моего договора истекает через неделю, а продлять его мой босс не собирается.

– И что ты будешь делать дальше?

– Не знаю. – (Какой-то неясный внутренний импульс удержал Петра от того, чтобы сказать Евгении о лежащем в бумажнике билете на поезд до Воронежа, где его уже ждёт работа в тамошнем облхудфонде).

– Не знаю, – повторил он ещё раз, – Не думал ещё.

– А осталась всего неделя? – переспросила Евгения удивлённым голосом.

– Ну, – подтвердил Пётр. – А что?

– Ну, как “что”? Пора думать… Петя…

– Чего?

– А почему ты вчера меня пригласил?

– Здрасьте… Потому что ты меня об этом спросила.

– А я тебе понравилась?

– О да, более чем.

Евгения вдруг всхлипнула и уткнулась головой в грудь Петра.

– Петенька… – произнесла она неожиданно тёплым и ласковым тоном.

Пётр взъерошил ей волосы.

– Женька…

– Петя, давай спать, а? Алексей до завтрашнего вечера не вернётся – у него суточное дежурство в морге.

– Давай, – согласился Пётр.

Уже в постели Евгения неожиданно спросила:

– Петя, ты меня любишь?

Если бы Пётр в этот момент не засыпал, а ел, то он неминуемо бы подавился. А так просто задумался. С одной стороны, воспринимать эти слова всерьёз ему мешало их едва суточное знакомство, с другой, попробуй ответить отрицательно и, глядишь, придётся отрываться от тёплого тела, вылезать из-под уютного одеяла, одеваться и шпилить вдоль полотна пешком до Берды…

– Люблю, – сказал он, стараясь, чтобы голос не казался пластмассовым.

– Здорово как, – сладко проворковала Евгения и заворочалась, ещё теснее прижимаясь к нему своим нежным гибким горячим телом.

– Господи, – подумал Пётр, – что я делаю?

На четвёртый день их знакомства Пётр случайно встретил Евгению в полдень на Финбане.

– Ой, как хорошо, что мы встретились! – бросилась та сразу ему на шею, – Поехали скорее!

– Куда? – спросил Пётр, едва поспевая за держащей его за указательный палец Евгенией.

– Ко мне.

Евгения вся светилась снаружи и изнутри. Её дикарская шапка придавала ей вид торжествующей охотницы.

– А где теперь дежурит твой гражданский муж?

Улыбка Евгении стала ещё шире и лучезарнее.

– В том-то и дело!.. Понимаешь? В том-то и дело!..

– Понимаю, – усмехнулся Пётр, – Если б он дома был, я думаю, мы бы к тебе не поехали.

– Нет, – Евгения замотала головой, – Не в этом… Я сняла новую квартиру… Я от него ушла… Теперь мы сможем жить с тобой! Мы найдём тебе работу… Всё будет здорово… Хорошо будет… Пе-етенька…

Она резко остановилась и погладила Петра по щеке.

“А холодильник мы поставим вот здесь,” – пришла в голову Петру расхожая фразочка. Подошёл поезд. В поезде они всю дорогу целовались. Евгения лучилась неподдельным счастьем, и Петру моментами начинало казаться, что он действительно хочет жить с этой красивой ненормальной, что ему с ней настолько хорошо, что работой можно и пожертвовать, найдём работу и здесь, она ведь так и сказала: найдём…

– А холодильник там есть?

– Где?

Евгения аж вздрогнула: так резко он оторвался от её губ и так неожиданно и громко заговорил.

– На твоей новой квартире.

– Тебе что, – мимолётным движением губ она дала понять, что собирается насупиться, – Холодильник нужен?

– А тебе нет? – задал он встречный вопрос.

Она улыбнулась…

– Есть…

… и снова приникла к его губам.

В новой квартире Евгении они занимались любовью. Потом пили чай, много и долго – стакан за стаканом. Потом опять занимались любовью. Потом вдвоём залезли в ванну. В ванне Евгения вдруг заговорила о Воннегуте:

– Интересный писатель. Только мне его читать чуть тяжеловато: манера у него непривычная… Ты мне его оставь пока, хорошо? Всё равно же скоро сюда переедешь…

“Чёрт, – подумал Пётр, – Как ей сказать? Она ведь меня уже женила на себе, практически… Как же сказать?..”

– Хорошо, – сказал он вслух и поцеловал Евгению в плечо.

“Чёрт…”

– Ты, кстати, сегодня останешься? Или к себе пойдёшь? Твой приятель ушёл уже? Оставайся, а? – она посмотрела на него просящими глазами и вдруг опять расцвела, как молодая сирень, – Я тебе зубную щётку купила.

– Чокнуться можно… – Это Пётр сказал вслух: вырвалось.

– Почему, – горячо возразила Евгения, – Зубы же надо чистить?..

– Конечно… Конечно надо… – бормотал Пётр… “Чёрт!.. Чёрт!..”

– Ми-илый… – Евгения оплела его лозой своих длинных красивых рук. – Любимый…

Пётр рассеянно гладил её по голове.

– Хорошая… – Говорил он вслух, а про себя думал: “Блин, ведь жил же как-то три года без всего этого… Надо же… Чёрт!.. Надо же…”

Через три дня Пётр получил полный расчёт, рекомендательные письма от босса, напутствия от коллег и стал свободным, как, как говорят, ветер. Он собрал чемоданы и отвёз их в камеру хранения на Московский. Вечером он пришёл к Евгении. “Сейчас я ей всё объясню, – думал он, – Расскажу, как всё нелепо выходит и что мне надо ехать… А то так же нельзя…” Он постучал в окно и пошёл ко входной двери. Евгения с порога заткнула ему рот поцелуем и повлекла к постели. Он настойчиво отстранил её. Она изумлённо и даже испуганно уставилась на него:

– Я что – плохо выгляжу сегодня, да?.. Прости меня… Я просто не спала сегодня совсем: сначала читала Воннегута, он меня навёл на всякие мысли, потом много думала… И о нас тоже думала…

Вдруг она скинула с себя халат и осталась голой.

– А ты на лицо моё сегодня не смотри, – сказала она, – Смотри сюда… Ну, иди ко мне… – Она протянула к Петру свои красивые золотистокожие руки, – Иди…

– Евгения… – заговорил Пётр…

– Молчи, – перебила его она, – Молчи, Петенька! Я слышать этого не хочу! Не надо…

Пётр на секунду зажмурился и потёр ладонью глаза.

– Чего ты слышать не хочешь?

– Что у тебя ещё кто-то есть, что у меня круги под глазами, что ты не хочешь себя связывать обязательствами, что тебе рано заводить детей, – ничего этого я не хочу слышать…

– Но-о… – попытался перебить её Пётр.

– Никаких “но”! Пусть! Пусть у тебя есть кто угодно – хоть мужчина, хоть твой беспомощный Юра! Пусть ты не каждый день меня хочешь! Пусть ты не хочешь расписываться, пусть! Только не уходи, хорошо? Просто живи здесь… Я и спать могу отдельно… Петя…

Пётр был огорошен, ошарашен и дезориентирован. “Чёрт возьми, – думал он, – Как же я от неё уйду-то? Поезд-то завтра уже…” Он подошёл к Евгении, обнял, подвёл к кровати, уложил, сел рядом и стал задумчиво гладить рукой её живот. Потом разделся, лёг. “Думать и говорить буду завтра, – решил он, – Завтра же поезд”. Евгения целовала его шею.

Утром Евгения ещё спала, когда Пётр в пятый раз преодолевал расстояние от её дома до станции электрички, после того как уже четыре раза подряд прошёл это расстояние в том же направлении и четыре же – в обратном. Под мышкой он держал первый том Воннегута. “Себе влюблённый лжёт, не верь его слезам… – Твердил он себе под нос, как заклинание, – Я должен вспоминать о моей Моне как о совершенстве… Себе влюблённый лжёт… Не верь… Я должен вспоминать как о совершенстве… Себе… Я должен… Себе… Не верь… Лжёт… Лжёт…”

– Все истины, которые я хочу вам здесь изложить, – гнусная ложь, – Сказал он вдруг вслух и в девятый раз повернул на сто восемьдесят градусов…

© 2020 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.