CategoryСказки

Мудрец

Жил мудрец. Суфий ли, даос, старец ли православной – никто не знал. Всех приходивших с вопросами мудрец грубо посылал к чёртовой бабушке, а то бил по спине или по башке. Сильно бил, чуть не до смерти. И на вопросы не отвечал. Деньги и драгоценности вопрошавших мудрец забирал себе. Никогда не сяк поток страждущих мудрости, а потому жизнь мудрец прожил в достатке и уважении. Помер старым.

Родина и мужик

Служил мужик, бытовой россиянин, Родине. Службы для государи-надёжи сам-два отослали мужика тово в чисто степь-тундру столб державный держать. Далеко, сколько сподвек видать, тундра-степь ковылится. Кудой глянь – одно едно – овсюг да полова, тудой – то же и там. Ни дорог, ни даже гражданина какого худого замечание довести. Но столб державный уплощённый стоит, одной стороной, красной, к Родине, другой, с бранным словом, к Туретчине, к омереканцем. Взглянет мужик на столб, и на сердце – как государи, сам-два, собственно оросили – радостно. Потому радостно, что столб землю Родины от земли ворога отличает, а на родной земле ляжешь – и ревматизм слаще поёт.

Так служил мужик и сперва спать вовсе не спал. Днём у столба полёвок словит, ночью кровь тёплую их высасывает и так греется, а сподвек всё в темень глядит: не идёт ли ворог, не тянет ли к столбу державному свои нечеловеческие конечности. А чтоб тело само, без ума веления спать не стало, бодрился мужик думой о государях.

Одначе степь-тундра чисто из ночи в день ковылилась, а окромя полёвок никто, сколь видать, попыток не совершал. И успокоился мужик бдить. В одну ночь крови выпил, смолился столбу, потёрся об него чем, да и прикорнул. Спал легко, мягко, и снилось ему, что у Луны, как у бабы, две половинки. И так она в небе ладно сидит, что мужик к заре аж урадовался. Утром проснулся, столб чинно проверил, возблагодарил государей и стал дальше жить и спать, если ночь.

А в одно утро встал мужик, привычно у штанов под столб завязочки распустил, глядь сподвек – а столба и нет. Ни красной стороны нету, ни бранной. Испугался тут мужик, кинулся в овсюге шарить. Полёвки сами в руки йдут, да жирные, как сестрица, жир из глаз каплет, на кисточке хвоста шевелится, а столба нет. Ни с левой руки нету, ни с правой тоже. Повертелся мужик, взад-вперёд походил, поплакал, а тут ночь день вечереет. Захотел он ради спокойствия на родную свою Родину сесть да и так умом чуть не тронулся: полова-то везде одинакая, и тудой с овсюгом шуршит, и посюда, и нету у Родины никаких примет. Сообразил мужик, что потерял не просто державную деревяшку – Родину утратил, слил её в Туретчину, растворил в ковыле. Заломил у мужика от того знания весь ревматизм. Завыл мужик выхухолью несчастной, ударился оземь – и не стало его.

Рощи единоросса

Единороссы бессмертны и любят порядок. Если где какой непорядок, единоросс тут бежит, бьёт копытом, рогом, превращает всё окрест в месиво с мясом, с кровью и унавоживает экскрементами, в которых всегда есть непереваренные семена. Из семян бастро растёт священная роща. Под корни ей выжившие несут лучшее от еды и вина, к ветвям вяжут купюры. Единоросс доволен: теперь порядок.

Жители боятся единоросса, но не любят и думают изловить. Есть легенда: укротить его может дева не старее двадцати годов отроду. Надо ей, когда единоросс придёт и станет рыть, колоть, испражняться, снять с себя дермантиновый пояс в стразах и набросить единороссу на шею. Тот обезволет, и дева сможет отвести его к жителям. Но легенда только легенда. Старожилы слыхали, находились девы, снявшие пред единороссом пояса, но к жителям после его не привела ни одна.

Порядок жители, конечно, любят не шибко. Но, зная, что есть где-то единороссы, живут с оглядкой: не бежит ли злой, топоча, не светится ли в синих глазах жажда пылкая исколоть- истоптать, не роняет ли зад семена новой священной рощи. Рощ становится больше.

Враг единоросса – лев. А то прав. Ходит стадом перед календами и даёт мяса. Единоросс мяса не ест, портит же по привычке изрядно, топча, норовя порвать да удобрить. Враг убывает.

Запашок

Один полемист был настолько принципиален, что любая речь, отличная от пропаганды его собственных принципов и привычек, казалась ему извержением дерьма, смрадным пердежом. Кто-то ещё в детстве подсказал ему эту образность, и он, воспитанный в духе принципиальности, не стал подвергать правомерность такого сравнения сомнению. Так и жил. Кто-нибудь ему: “А ты, братец, не пробовал подумать, прав ли ты в…” А он в ответ: “Как тебе не противно изрыгать ртом дерьмо! Поди от меня прочь! От твоих слов воняет!” В общем – отстаивал принципы. И так себя со временем выдрессировал, что в самом деле стал запах слов чуять, дерьмо стал видеть на устах собеседников. Удивлялся, смеялся даже, когда у него аргументов требовали: “Какие аргументы! У тебя говно на губах!” И пуще удивлялся, когда сторонние наблюдатели спора вопрошали: “Какое говно? Где? Какие ваши аргументы?” “Какие аргументы?! – Бесился он. – Говно! Говно! Говно!!!” И через некоторое время постоянные слушатели споров с участием нашего полемиста стали ощущать запах, но от него. Ведь правда, когда человек так убедительно кривит нос, впору заразиться и услышать тот запах, что он воображает. Беда только – чуешь его только когда этот нос скривлённый видишь. То есть – когда появляется тот, кто его скривил. Позже, правда, и все слова, которые наш принципиальный полемист чаще других произносил, у слушателей стали обонятельные галлюцинации вызывать. Например, говорит кто, что надо, мол, держаться принципов добронравия, а в памяти всплывает картинка брезгливо сморщенного носа – и запашок уже пошёл.

Учитель и смерть

Школьный учитель спешил на службу и быстро шёл по окраинному бульвару, когда приобняла его смерть. Не умер учитель, ничего нужного в нём не ёкнуло, не заболело, только бульвар стал бессмысленнее обычного, да кучкующиеся у ларька алкоголики уменьшились и перестали мешать. Посмотрел на небо учитель – серое. На асфальт – серый. А кусты зелёные, только пыльные и чужие.

Сидельцы и воля

Сдумали раз два офисных сидельца бежать на волю. Скрали в офисе нож канцелярский, запасли воблы, роллтона, да только где она, воля-то? Стали рядить. Ну, точно уж, думают, не в Дефолт-сити. Тут что ни камень — офис, что ни прохожий — менеджер. Порешили бежать в Санкт-Питербурх. Прокрались ночью на Ленинградский вокзал, купили тайком билеты, сели в “Красную стрелу” и поминай как звали. Наутро были в Санкт-Питербурхе. Вышли на Невский прошпехт — вольно дышится. Посмотрели по сторонам — сплошь музеи да памятнеги ахретехтуры. Добрались до канала грибоедовского — с дороги умыться, а туда как раз метро с Финбана пришло — привезло утреннюю смену из области. Повалили люди из-под земли, смотрят на них беглецы — батюшки светы — менеджер на менеджере, и все с улыбками — чистые упыри. А как заходит менеджер в памятнег ахретехтуры, чары развеиваются и видать, что не памятнег это, а самый офис из офисов. Испугались беглецы, кинулись переулками, да на одной маленькой площади встретили туристский автобус до Нова Города. “Нов Город изревле волей славился, — говорит один беглец товарищу. — Побежали, товарищ мой, к новгордцам?” Сказано — сделано. Заплатили автобусному шофёру наличными, сели в кресла и стали мечтать о воле. И так сладко мечтали, что уснули и до самого Нова Города спали. По приезду разбудил их шофёр и попросил из автобуса выходить. Вышли беглецы, а глазами спят, моргают, рассмотреть ничего не могут. А как проморгались, так и охнули хором — висят прямо перед их носом два объявления: “Нужны менеджеры в офис” одно и “Нужен офис для менеджеров” другое. Загоревали беглые сидельцы люто да пошли в ресторан думу думать. Взяли по чарочке, один и говорит: “Может, в Тверь?” Взяли по второй, второй предлагает: “В Новосибирск?” В общем, после девятой уговорились бежать на Кавказ — там уж всяко-то воля, орлы, горный полезный воздух. Нашли кассу, стребовали билетов в мягкий вагон, погрузились и завалились спать богатырским сном. А поезд на Кавказ чрез Украину ехал. Зашли на границе в купе украинские злые таможенники и вынули из бывших сидельцев кишки до самой тонкой кишочки.

Менеджер и метро

Жил в Дефолт-сити один менеджер торговой залы. И стало ему страшно на метро ездить. Бывало едет утром из дома в молл, дороги-то всего часа два, а становится менеджеру невмоготу. Посмотрит из вагона в окно – глухая стена и кабели на крючках тянутся, посмотрит ещё – вовсе темень. И не то чтоб подземности страшно, и не мерещится ничего, даже дух вовсе не перехватывает, а вот в уме менеджерском невыносимо становится, что вот кажется ещё минуточка и помрёт. Придумал тогда менеджер из дому выходить сильно загодя и в дороге от поезда отдыхать: выходить на одной станции, на другой. Из-под земли даже не поднимался – постоит в мраморовой гранитной зале подземной, ум успокоит, и дальше едет. Так и ездил год до самой Рождественской Распродажи, а перед ней у него непереносимость вагонная сильно дурней стала. Уже не два раза за путь, а на каждой станции выходить надо. Начал менеджер в молл опаздывать из-за этой своей беды. А начальник в молле слышать о ней не желает. “Ты, – говорит, – або в урочный час будь, або выгоню я тебя из молла на улицу”. Испугался менеджер и наутро проехал в вагоне подряд пять перегонов – в окно не смотрел, думать старался о Рождественских Премиальных. Да вот после пятой станции попросили его подвинуться. Двинулся он да в окошко и посмотрел. И такая смертная тоска к нему вошла, что до ближней остановки едва дожил. Только двери вагонные отворились – выскочил менеджер в вестибюль станции “Беговая”, стал посреди и стоит. Поезд ушёл, а новый не приходит и не приходит. И на встречном пути поезда тоже нету. И людей никого. Менеджеру от этого ещё ужаснее стало. “Может, – подумал он, – мёртв я уже, а это прихожая загробного мира?” Стал ждать. Полчаса ждал, в молл опоздал совсем, а людей нету вокруг и поезда тоже не приезжают. Через полчаса решил менеджер выйти на улицу. Идёт по лестнице медленно, ступеньки считает, думает, что же его наверху ждёт – может, рай небесный? Или земной? На дежурную у турникетов взглянул – её голова красным светится. “Может, ад?” Вздохнул и вышел на улицу. Больше его не видели. Никогда.

© 2019 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.