CategoryЗаметки из кельи

Листок 013

мурси и квегу

ключевые слова: мурси, квегу, африка, негры, дикари, подчинение, касты, покровительство, господство, отношения

Есть такие африканские племена.

Мурси занимаются примитивным земледелием и скотоводством, а квегу умеют делать каноэ, плавать на них через реку, чинить старые итальянские ружья, делать остроги для рыбной ловли и разорять гнёзда диких пчёл, добывая мёд. Живут они бок о бок, и квегу при этом подчинены мурси. У каждого квегу есть мурси-покровитель, а почти у каждого мурси есть свой квегу. Квегу нужны мурси, потому что мурси обрабатывают землю на обоих берегах реки, а переправить их могут только квегу, т.к. сами мурси не могут управлять каноэ. Квегу говорят: "Мурси хорошие, но если наш человек будет плохо себя вести, они бросят его в яму". Подчинённое положение не смущает квегу. "Если бы у меня не было моего мурси, – говорит один квегу, – я бы полол-полол свою делянку, а потом пришёл бы мурси и сказал: заберу эту делянку себе, иди отсюда, ты, квегу. А если бы я сказал, что это моя делянка, он бы меня побил. А так мой мурси защищает меня". Другой квегу рассуждает так: "Вот это моя винтовка. Если бы я, когда иду по лесу с ней, говорил, что это моя винтовка, мурси отобрали бы её у меня, а меня бы сильно избили, связали бы мне ноги и бросили бы в колючие кусты, а дома сказали бы: он пошёл в кусты. А так я говорю, что это винтовка моего мурси, и другие мурси боятся его и я могу спокойно охотиться с моей винтовкой".

Когда квегу собирается жениться, его покровитель-мурси (у каждого квегу свой персональный покровитель-мурси, а каждый мурси хочет иметь своего квегу) приходит к отцу невесты и предлагает выкуп за неё. В качестве валюты используются патроны и козы. Со стороны жениха-квегу в торге участвуют отец, покровитель-мурси, дед и дядья. Квегу не разводят коз, не едят их, не доят и вообще не умеют с ними обращаться, но козы являются основной валютой в торге за невесту у квегу, потому что козы нужны мурси. Жениху-квегу коз даёт его мурси-покровитель, так как ему нужен этот квегу и ему нужно, чтобы его квегу жил хорошо, чтобы мог хорошо работать – делать каноэ, чинить ружья и добывать мёд. На вопрос, что было бы, если бы не было мурси, квегу отвечают: "Было бы очень плохо. Мы не смогли бы жениться, так как нам негде было бы брать коз для выкупа за невесту".

Ходят и мурси, и квегу абсолютно голыми, иногда надевая лишь шляпы на головы. Впрочем, идя торговаться за невесту, мурси-покровитель может набросить на плечи пиджак – для важности.

Квегу запрещается приближаться к девушкам мурси. За нарушение запрета мурси могут их сильно избить. Мурси часто ебут женщин квегу, считая это своим правом, но не женятся на них. Квегу, напротив, могут жениться на женщинах мурси, но любые внебрачные отношения между ними исключаются.

Квегу имеют право участвовать в обрядах мурси, но редко делают это. Своих обрядов у квегу не осталось. Вообще, квегу постепенно сливаются с мурси, становясь низшей кастой в обществе мурси.

Листок 012

душевные муки младшего сержанта яцутко

ключевые слова: граница, порог, перейти, преступить, другое, подлое, низкое, высокое

Недавно смотрел по телевизору фильм "Юный Тёрлес" – экранизацию "Душевных мук воспитанника Тёрлеса".

Наблюдая за главным героем, который в свою очередь наблюдал ещё за одним героем, мальчиком, укравшим деньги и терпящим унижения от уличивших его однокашников, я вдруг сильно заволновался, когда главный герой, Тёрлес, спросил у предмета своего наблюдения: "Как ты мог украсть? Меня не интересует, почему ты украл, но скажи мне, как ты мог украсть? Разве, когда ты решился на это, что-то важное не случилось с тобой? Разве не перевернулась в твоих глазах вся привычная картина мироустройства?" Наблюдая же, как соученики тиранят вора, Тёрлес замечал в моменты созерцания особой жестокости возникновение некоторых бездн в своём сознании…

Когда-то и я был ребёнком очень благородного сознания. Понятие недопустимой низости, определённого рода границы очень весомо присутствовали в моей картине мира, и были вещи, принципиально недопустимые, не подпускаемые к моему миру на бесконечную символическую версту.

Крах случился во время службы в вооружённых силах. Сначала я позволил себе попросить еду у незнакомого человека. Фактически, это было нищенство, попрошайничество. Питаясь почти месяц безвкусной варёной просроченной сушёно-консервированной картошкой из стратегических запасов, я был ужасно голодным. Какой-то кризис случился или просто прапорщики из РМО особенно много всего украли – не знаю, но и без того скудный, особенно при бешеных физических нагрузках, армейский рацион превратился на месяц в полное говно. И вот я вышел в суточное увольнение. Поехал в общежитие к одноклассникам, но их не оказалось дома. Я оказался чёрт знает на каком расстоянии от части, без копейки денег и вдруг почувствовал, что я не просто голоден – я ГОЛОДЕН абсолютно, я не ощущаю ничего, кроме ужасающего голода, голод везде, в каждом вдохе и выдохе, в воздухе, в небе, в мозгах. Это было просто какое-то безумие. Никогда в жизни до того момента я ТАК не хотел есть. Т.е., я бывал, конечно, голоден, и очень голоден бывал, но тут я готов был ради еды совершенно на всё. Я, пожалуй, впервые почувствовал, понял, ощутил состояние людей, которые убивают ради куска хлеба. Это было невыносимо страшно. Впервые голод поразил меня настолько, что я не мог побороть его в себе – даже с самовнушением, с истерикой, с сигаретой (была сигарета). Мозг просто отказывал, его ещё работающими остатками я понимал, что я сейчас кого-нибудь убью, задушу, разгрызу шею и буду пить пьяную тёплую кровь. Другого выхода просто не было. И до убийства оставалось уже всего несколько минут. Вокруг ходила живая еда. Я в ужасе стал читать вслух тридцатый псалом, пытаясь ухватить за оглоблю хоть одну из неуправляемо носящихся в голове и вокруг неё мыслей, эмоций, хоть что-то: я ещё оставался человеком и очень не хотел лишать жизни или даже калечить совершенно незнакомого человека, а голод требовал немедленно сделать именно это, и он был сильнее… И вдруг – попросить! Да, ведь можно же просто попросить кого-нибудь купить мне еды. На миг в мозгу прояснилось и стало омерзительно: просить у незнакомых людей еду, посреди улицы, как нищие, – это было подло, низко, это было за пределами. Появилось ощущение, будто, если я это сделаю, я уже никогда не буду прежним, это как брахману вкусить хлеб с чандалами – полное осквернение, которого не смыть… Лучше всего было бы упасть в голодный обморок, но весь организм – наоборот – собрался в тугой комок, готовый в любую минуту резко развернуться, распружиниться в смертельный бросок. Организм не желал отключаться, но сознательный контроль над ним я терял всё стремительнее… Зверь требовал жрать. В противном случае он взял бы это сам – одному ему известными способами. Надо было срочно решить – убийца или попрошайка. Первое было страшно, второе – омерзительно. Я струсил и выбрал второе. Я вломился в очередь в какой-то гастроном и стал просить всех вокруг купить мне буханку хлеба. Я был в военной форме. Буханку хлеба мне купили. Я проглотил её секунд за десять. Зверь уснул, но в этот же момент я понял, что ангелов на моих плечал стало вчетверо меньше прежнего. Я стал подлым. Я перешёл черту. Я познал невероятное унижение и теперь все мои слова будут запятнанными. Что бы я ни говорил теперь, мои слова не очаруют стоящих на тех ступенях, где я сам стоял пару минут назад. Я насытил живот, но выбросил в смердящую помойку нечто неизмеримо большее, высшее. Это был надлом, после которого не растут прямо – пусть всё ещё вверх, но это уже не корабельная сосна – это уже дзэнские изломанные сосенки – сомнительное спасение от пустоты для тех, кто сам нарушил свою полноту.

Второй, окончательный надлом случился в июне. Я был за полярным кругом. Было очень холодно, а кормили ещё хуже. Работать приходилось почти круглосуточно: днём – носить/бросать в парке, ночью – чертить/писать в штабе. В более-менее вменяемом состоянии можно было поддерживать себя только табаком, а его-то как раз и не было. Курить хотелось невозможно и круглосуточно. Несколько раз за ночь я проходил мимо урны в штабе, в которой валялись окурки. Очень большие окурки – по полсигареты и даже больше. Это были хорошие американские сигареты. Но это была урна, мусорная корзина. И это были окурки. Лежащий в мусорной корзине окурок – может ли быть что-то более скверное? Но, пропустив дважды из-за работы в штабе ужин (часы свои я разбил на работах в парке), я стал посматривать это скверное всё чаще – в самом прямом смысле слова – я специально спускался на эту лестничную площадку и смотрел на эти окурки в мусорной корзине… Я понимал, что, стоит мне взять один из этих окурков и закурить его, как всё станет уже совершенно необратимым – небеса закроются, захлопнутся с характерным звуком. Если попросить хлеба и подло, но я просил его у людей, пусть и у незнакомых, и это всё-таки был хлеб, а тут… окурок… урна… Я уходил и через десять минут опять возвращался к урне с окурками. Я представлял, что я курю. Для голодного, измотанного физически заядлого курильщика, не курившего очень давно и лишённого возможности в ближайшие восемь-девять часов даже пожевать чего-нибудь, кроме кончиков карандашей или маленьких кусочков бумаги, – это невероятная пытка. Возможно, я просто оказался слаб. Я пропустил момент, когда это случилось. Я понял, что на моих плечах не осталось не только ангелов, но и демонов, что они все разлетелись – ангелы от безразличия к ничтожеству, а демоны от омерзения, когда я взял окурок и закурил. Я взял окурок из урны и закурил. С этого момента я не поднимался выше земли, мир превратился в текст, а единственные доступные мне фиктивные значения я судорожно ищу в пустоте, потому что мир полных значений невидим и неосязаем для подлых людей.

Бог больше не разговаривает со мной, посвящение меня в рыцари стало невозможным, а слово "романтизм" я употребляю как ругательство. Небеса, как я и предполагал, захлопнулись, а дальнейшее падение – вопрос чисто технический. Подлый человек, которым я стал, сам расставляет для себя черты и границы и может из меркантильной необходимости переносить, как вздумается, как захочется… Может и вовсе отменять, если надо. Это чрезвычайно удобно и во многих отношениях полезно, но я уже никогда не буду святым ребёнком, о котором я к превеликому своему сожалению ещё помню. И когда я ощущаю дуновение ангельского или демонического присутствия над плечами какого-нибудь ограниченного в высоких границах глупого романтического юноши, мне немного жалко его, ибо он не видит телесного мира, но я невыносимо завидую ему, зная, помня, что он видит нечто настолько неизмеримо большее, что гори он прозрачным пламенем неведения, этот телесный мир…

Вот. Понятно, что у других всё по-другому, но у меня так. В моём дольнем мире нет ничего святого, но, блядь, гадом буду, если я этому факту рад.

Коллеги скептики, циники и атеисты, простите меня. Это рецидив психического расстройства. Это пройдёт. Жаль, что не навсегда.

Листок 011

деньги и моё трудовое воспитание

ключевые слова: труд, работа, деньги, уровень, жизнь, богатство, бедность

Хочу немного расказать о моём воспитании и той части моего опыта и мировоззрения, которая касается труда и вознаграждения за труд. Думаю, получится, как обычно, несколько сумбурно, т.к. тема пришла внезапно и требует немедленной реализации в тексте, но основные моменты я постараюсь выделить более или менее чётко.

главный тезис

Мне 31 год, и я только сейчас начинаю верить в то, что трудом можно обеспечить себе сколько-нибудь достойную жизнь.

С самого раннего детства меня приучали к разным видам деятельности, в т.ч. трудовой. В четыре года я умел читать, в пять — подметать, чистить картошку, вышивать, пользоваться столярным инструментом, всякими отвёртками и шурупами, копать, собирать колорадских жуков в банку с солью, мыть полы (моя мама — категорическая противница швабр, а потому полы она приучила меня мыть, держа тряпку непосредственно руками) и посуду, в шесть мне доверили покупку продуктов (хлеб, молоко, кефир, сметана по 95 коп. за килограмм), приготовление простых блюд (разные виды яичницы, варка полуфабрикатов), выбивание паласа. Пылесосил я вообще сколько себя помнил. Бабушка учила пылесосить так: сначала надо собрать руками весь видимый мусор, который можно хотя бы ухватить пальцами (это если на паласе; если на полу — то просто подмести), а потом только собственно пылесосить. Это было нужно, чтобы не забился шланг. Потому что, если забьётся шланг — это катастрофа: пылесос, конечно, можно будет починить, но он будет уже не тот, что раньше… Мне это очень напоминало запрет на поедание семечек со шкорками — чтобы не забился аппендикс, который конечно можно легко и безопасно удалить, но человек будет уже не целый. С раннего же детства (даже не помню, со скольки лет именно) я был приучен самостоятельно стирать своё нательное и постельное бельё, носки, а иногда ещё брюки и рубашки. Само собой — вручную. Стиральной машины у нас не было. И очень часто — хозяйственным мылом, т.к. стиральные порошки были невероятным дефицитом.

Некоторое время меня не допускали до варки кофе и довольно долго — до жарки мяса: это были слишком дорогие, редкие и ценные продукты и ими никак нельзя было рисковать.

Никогда меня не подпускали к швейной машинке: потому что, если, мол, сломается эта, другой не будет очень долго, возможно — никогда.

Мои родители — инженеры-проектировщики в области гражданского строительства. Сколько я себя помню, они всегда работали, как проклятые. Моё раннее и среднее детство прошло среди чертёжных досок, установленных дома. Приходя вечером с работы, родители ужинали и начинали опять работать, до глубокой ночи. Иногда это были шабашки, но часто и просто взятая на дом работа, за которую, естественно, никто ничего дополнительно не платил: они просто были увлечены, им было интересно это делать.

Continue reading

Листок 010

на смерть будды

ключевые слова: будда, жизнь, смерть, монах, буддийский, несварение, желудка, адекватность

– Что есть Будда?

– Тот, кто стоит в зале.

– Идиот! В зале стоит статуя, никчёмный кусок дерева! Что же есть Будда?

– Тот, кто стоит в зале.

Этот классический дзэн-буддийский диалог прекрасно показывает отличие буддизма от большинства религий. Трудно себе представить, например, кришнаита, который называет "мурти" божества или учителя никчёмным куском дерева, или христианина, отзывающегося подобным образом о Христе или его изображениях.

Среди трёх так называемых "главных мировых религий" буддизм – по времени возникновения – первая. Причём от двух остальных, христианства и ислама, которые перешагнули племенные и национальные границы, благодаря идее единого, общего для всех Бога, она сильно отличается тем, что она не только не монотеистична, но и вообще не теоцентрична: грубо говоря, для буддиста не имеет никакого значения, есть ли Бог (боги) и чем он (они), если есть, занят (-ы).

Основал эту странную религию человек, который не называл себя ни пророком, ни родственником божества, ни воплощением каких-либо "высших сил". И хотя предание гласит, что у его матери в ночь зачатия была эротическая фантазия, в которой к ней явился – ни много ни мало – белый слон с шестью бивнями, символизирующими все страны света (север, юг, запад, восток, зенит и надир), а уже после рождения сына (во время родов она, кстати, якобы, испытывала не страдания, а – напротив – ни с чем не сравнимое удовольствие) она оставалась девственной, мы же с вами понимаем, что за две с половиной тысячи лет и рассказ о рядовом походе на рынок небывальщиной обрастёт. Что уж говорить о рождении Будды…

Итак, Будда… вернее, ещё не Будда, а царевич Сиддхартха Гаутама родился в городе Капилавасту в небольшом царстве Шакья на северо-западе Индии, примерно, в середине VI века до нашей эры. Его мать умерла через несколько дней после родов. Потрясённый смертью молодой жены отец, царь Шуддходана, окружил сына, мягко говоря, заботой. Сиддхартха жил в невероятной роскоши, любое его желание немедленно исполнялось. Дворец был обнесён высокой стеной, а во дворце жили только красивые молодые здоровые люди. К юному принцу не допускалось не только страдание, как таковое, но и малейший намёк на него. Ребёнок, а затем юноша рос в мире, состоящем из счастья, радости и совершенного благополучия.

Когда Сиддхартхе исполнилось шестнадцать, он женился на двух прекрасных богатых молодых женщинах и, осознав себя уже вполне взрослым и самостоятельным человеком (в шестнадцать все норовят считать себя взрослыми), решился выйти за пределы дворца и прогуляться по городу. Тут и произошло событие, которое положило начало превращению Сиддхартхи Гаутамы в Будду Шакьямуни, Просветлённого Мудреца из племени шакья: принц встретил дряхлого древнего старика. Представьте себе изумление избалованного подростка, который всю свою недолгую жизнь имел возможность видеть только молодые и красивые тела и лица. Мозг Сиддхартхи стал вырабатывать мысли. Занятие было непривычным, странным… Принц расспрашивает приближённых о старике, те нехотя, опасаясь наказания, объясняют ему, что молодость и красота тела преходящи и что старость – удел каждого… Через несколько дней Сиддхартха снова покинул дворец: он понял, что жил в неведении, не представляя, что такое настоящая жизнь; он узнал одну страшную тайну жизни и стремится узнать больше… На этот раз он встречает прокаженного. Спутники рассказывают, что, не волнуйтесь, мол, принц, это болезнь… кто угодно может заболеть, да, но с людьми Вашего сословия такое случается несравнимо реже, поверьте мне принц… Мысли роятся в мозгу, Сиддхартха видит изъязвлённое тело прокаженного, смотрит на свои прекрасные молодые сильные руки, на юные чистые лица своих сопровождающих и понимает, что они могут покрыться такими же ужасными ранами, дурно пахнущими и причиняющими боль… И тут мимо проходит похоронная процессия: несут абсолютно неживое человеческое тело…………..

Мозг Гаутамы взрывается. Вечная беззаботная жизнь в мире счастья и удовольствия в один миг превращается в долгую пытку, исполненную страдания и страха и заканчивающуюся смертью.

Опустошенный и наполненный новым тяжёлым знанием, Сиддхартха возвращается во дворец. Пиры и игры уже не занимают его. Он всё чаще выходит в город и смотрит на человеческие страдания. Кстати, жизнь во дворце тоже уже не кажется ему счастьем. Он смотрит на своих товарищей и подруг, поглощающих яства и предающихся бессмысленным, как ему теперь виделось, развлечениям, представляет их старость и смерть и думает, что и такая жизнь – тоже страдание, судорожная попытка отвлечься от знания о неминуемой старости, от страха тяжёлой неизлечимой болезни…

В один из своих выходов за пределы дворца молодой принц встречает нищего монаха – одежда на нём ветхая, тело измождено, но по лицу, по взгляду монаха видно, что он абсолютно счастлив, от его лица чуть ли не исходят лучи благодати. В тот же день вечером он смотрит на спящие сытые тела своих жён, и они кажутся ему отвратительными в своей телесности, он не видит в них ничего, кроме тела: вот приоткрытые пухлые губы, вот расслабленные во сне и оттого особенно отталкивающие щёки, а это подкожный слой жира, неуклюже пытающийся отгородить человека от подлинности, от настоящего мира… И он немедленно вновь покидает дворец, но на этот раз – уже навсегда.

Сначала Сиддхартха находит группу отшельников и под их руководством предаётся аскезе. Он умерщвляет свою плоть с таким невиданным рвением, что очень скоро у него самого уже появляются ученики, пытающиеся подражать ему и почитающие его чуть ли не за святого. А ещё через некоторое время Гаутама понимает, что в его теперешней деятельности пользы и смысла не больше, чем в беспечной сытой жизни в отцовском дворце. Гаутама прерывает бессмысленную аскезу и ест вкусный варёный рис, который "святому" отшельнику принесли крестьяне соседней деревни. Ученики, не ожидавшие от учителя такого предательства, немедленно покидают его. Сиддхартха пожимает плечами, садится под деревом и предаётся размышлениям. Размышляет он до рассвета. В течение ночи его ум обуревают желания, привязанности и страсти, но Сиддхартха отбрасывает их все и утром встаёт из-под дерева уже Буддой, то есть Просветлённым. Сидя под деревом, этот пацан, не знавший матери, долгое время обманываемый отцом и только в шестнадцать узнавший, что люди подвержены болезням и смертны, понял несколько вещей, благодаря которым по сей день почитается, как основатель первой мировой религии.

Вещи, которые он понял, просты до полного безобразия, до без-образия, и именно поэтому простое их прочтение и изложение мало что даёт, разве что – заинтересованность. Чтобы понять, надо понять самому, надо "въехать", т.е. стать Буддой, просветлённым. Тем не менее, вот эти истины: всё есть страдание; причина страдания – вожделение; освобождение от вожделения ведёт к освобождению от страдания; к достижению этого освобождения ведут мнение, мышление, речь, действие, образ жизни, усилие, внимание и созерцание. Конечная цель пути – паринирвана, полное освобождение, несуществование. Казалось бы – а что тут такого сложного? Сунул голову в петлю – и все дела. Но нет: самоубийство – порождение страсти, порождение сильнейшего желания немедленного освобождения, а следовательно – страдание и оковы. Проповедь Будды же – проповедь полной свободы, свободы от всего, совершенного освобождения:

Есть одно лишь страдание, нет того, кто страдает.
Нет того, кто существует, есть одно лишь существование.
Есть нирвана, но нет того или той, кто взыскует её.
Есть путь, но нет того или той, кто идёт по нему.

Между прочим, очень доступно и занимательно буддийская проповедь отказа от роли, от субъектности растолковывается в романе В. О. Пелевина "Чапаев и Пустота".

После просветления под деревом Будда идёт в город Бенарес и рассказывает там людям обо всём, что сам понял. Проповедь имеет невероятный успех: буддистами немедленно становятся чуть ли не все окрестные цари, а также достаточно много брахманов и представителей низших каст. Буддизм мгновенно превращается в интеллектуальную моду и остаётся ей до сих пор. Спроси и ныне какого "интеллектуала" о его религиозной принадлежности, и чуть ни каждый третий-пятый с известной долей оговорок скажет, что он "буддист", а между тем, уже после своей первой проповеди в Бенаресе сам Будда сказал, что последователей у него слишком много, "есть даже лишние".

Популярности буддизма среди простого народа, безусловно, служил факт отрицания Буддой значения каст: Будда считал, что люди, независимо от своего происхождения, равны в страдании и в возможности освободиться от оного.

Что же привлекало в учении Просветлённого брахманов и аристократов? Возможно, то, что Будда не давал своим ученикам неизменных, раз и навсегда добуквенно зафиксированных догм. Будда говорил парадоксами, пытаясь добиться, чтобы ученики не просто заучили его слова, но научились бы думать, видеть и понимать сами. Кстати, может быть, именно этот факт стал причиной раскола буддийской общины сразу же после его смерти. Со временем же интерпретаций учения Просветлённого стало столько, что в одной только Японии, например, сегодня насчитывается более четырёхсот буддийских сект. Во многих странах буддизм стал основной религией, смешался с местными верованиями. Верующие превратили Будду в божество и наплодили множество – тысячи и тысячи! – будд, наделив их всякими типично божественными чертами (много рук, лиц, восседание в алмазном лотосе, всякое божественное холодное оружие и т.п.), но настоящий Будда, тот самый Сиддхартха Гаутама, не был божеством, не был "никчёмным куском дерева", он был человеком – человеком, по-своему, очень несчастным, но научившимся уходить от навязчивой актуальности страдания и пытавшимся (совершенно бескорыстно и местами небезуспешно) научить этому искусству других. Сиддхартха Гаутама посвятил всю свою жизнь этой своеобразной психолого-педагогической деятельности и очень по-человечески умер в возрасте восьмидесяти лет от несварения желудка…

– Учитель, кто такой Будда?

– Старый индийский монах, который давно умер.

– Почему мы почитаем его?

– Он не совершил ничего настолько дурного, чтобы мы не делали этого.

Листок 009

горизонтальное правительство

ключевые слова: правительство, экспертиза, управление, регулирование, кабинет, власть, горизонталь, вертикаль, демократичность, отношение, восприятие

Сегодняшние управители любят обставлять своё общественное положение атрибутами величия: величественное здание на центральной площади, почётные караулы, штандарты, бронзовые таблички на дверях кабинетов, сидеть в президиумах, право перерезания ленточек, хлеб-соль где ни попадя etc. Часто даже физически (тот же стол президиума) стараются находиться выше остальных. Управление (сейчас скорее всё-таки именно власть) вообще ассоциируется в актуальном популярном языке с понятием "верх": что-то вверху, высшее, высокое, верховное. Считается, что, например, губернатор "главнее" продавца в книжном магазине, а президент – вообще "главнее всех" в стране. Это неправильно. Это представление следует искоренять. Следует объяснять людям, начиная с самого раннего их возраста, с детского сада, с яслей, что правительство, государственные чиновники – никакие не главные, что они просто выполняют определённый тип работы (управление, координация, экспертиза, анализ, планирование etc) на определённом участке. Президент ни в коем случае не главнее токаря или учителя, не выше их: он просто выполняет свою работу, не более того. Если выполняет хорошо, его, конечно, можно и даже неплохо бы за это уважать. Выполняет плохо – уважать не за что. Чинопочитание должно быть изжито абсолютно. Никто не может быть удостоен особого уважения только за то, что занимает некую должность. Правительство – это не вверху, это рядом, сбоку, на плоскости.

В связи с этим необходимо упразднить почётные президиумы, почётные караулы, запретить использование излишне массивных табличек на дверях кабинетов, а сами кабинеты правительства и иных чиновников размещать в обычных, лишенных помпезности, офисных зданиях, желательно – перемежая с трудовыми помещениями других людей и организаций. Скажем, на первом этаже – бесплатная детская стоматологическая поликлиника, на втором – министерство по налогам и сборам, на третьем – две полиграфические и одна зернозакупочная конторы, на четвёртом – министерство здравоохранения и инженерно-конструкторское бюро бытовой элекрической техники, на четвёртом – клуб книголюбов.

Для местного самоуправления небольших городов вообще достаточно пары кабинетов в клубе или, скажем, в редакции какой-нибудь местной газеты.

Самое главное – не понимать аппарат государственного управления как "верх", воспринимать его на одной горизонтали, на одной плоскости с собой. "В соседнем кабинете работает какое-то министерство… Я точно не знаю, какое… Мне оно не надо, я мимо пробегаю по утрам, да… Есть там табличка, написано, что министерство, а дальше мелко, я не читал… Ну, нормальные там ребята, мы пару раз в курилке пересекались… Так, о том, о сём потрещали… Нет, они редко в курилке бывают: у них работы много… Я к ним как-то заглянул мимоходом – втыкают в свои компы, всё что-то в головняк трындят, по клаве танцуют, – регулируют по своей отрасли… Напротив? Напротив у нас переплётчик… Раньше губернатор был, но он теперь из дома удалённо работает. Фигли, выделёнка казённая – нафиг ноги стаптывать…" Вот. Примерно так. Т.е., я немного утрирую, но лишь немного, совсем немного.

И следует говорить, всё-таки, не о власти – слово напоминает о владении, собственности, рабстве, – а именно об управлении, координации, экспертизе и т.п. Вместо слов "правительство", "президент" тоже лучше бы использовать что-нибудь вроде "координационная экспертная группа", "управляющий".

Понятно, что бывают руководители и подчинённые, но следует понимать, что подчинение это локально и ситуативно, т.е., если работаем в группе в рамках какого-то проекта, на это время старший группы – некто A. Только в рабочее время и только в рамках проекта и группы. Для того же, кто не работает в этой группе и над этим проектом, A совсем не старший, т.е., грубо говоря, президент является старшим группы для администрации президента, в какой-то мере для правительства и ещё некоторого количества государственных клерков. Но для первоклассника Пети, рабочего провинциальной типографии Петра Петровича, пенсионерки Валентины Цезаревны и директора молзавода Ивана Николаевича президент – никакой не старший, он, грубо говоря, стоит с ними на одной ступени, он ими не руководит, а они ему не подчинены. Он руководит частью группы "Государство", а они в эту группу не входят. За исключением тех моментов, когда реализуют свои права избирателей: в эти моменты старшими над президентом являются они, точнее – большинство той их части, которая реализует своё право именно голосованием, а не забиванием на него.

Примерно так.

И, кстати, никогда не следует забывать, что государство – наёмный работник общества.

Листок 008

песнь означаемого

ключевые слова: язык, поэзия, знак, референт, означаемое, особенности, истина

Читая Мишеля Уэльбека, наткнулся на презамечательнейшую цитату из Жана Коэна: Поэзия – это песнь означаемого. Отличная дефиниция. Понятно, она сама поэтична, её можно оспорить с точки зрения логики и терминологии, но в том-то и дело, что логика не живёт в реальном мире. Поэзия – за гранью необходимого и достаточного, самим фактом своего бытия она ставит под сомнение привычную структуру знака, ибо в её звучании прорывается само означаемое. Песнь означаемого – онтофания, убещур, щупальца сущего. Уж не знаю, Коэн или сам Уэльбек говорит, что вся вывернутость поэзии – из желания максимально отдалиться от языка как системы знаков. В поэтической лжи, туманности, в метонимическом смешении, в отвлечении внимания на то, что, казалось бы, не связано со смыслом, со значением произносимого текста, рецепторы нащупывают твёрдую основу Того-Что-На-Самом-Деле. И это прикосновение – важней и сильнее многого. Коснувшись сущего, скользнув краем мозга по означаемому, очень болезненно после воспринимаешь суррогат поэтического: когда этикетка обещает тебе пронзительность истины, а внутри оказывается пресная жвачка… разные возникают желания… разные возникают желания… разные возникают желания…

Да. Прорыв сущего – это удача, часто случайность, стихийный выброс из недр серого языка. Есть ли надежда понять поэзию, а точнее – освоить её и, подобно драконам, начать говорить словами истинной речи?

Не ленитесь, поэты. Делайте, как завещано: ведите подробные дневники своего духа и делайте это со всей тщательностью, со всем смыслом и полным его отсутствием! Ваша работа нужна вашей цивилизации. Пошевеливайтесь! Не спать! Работать! Работать! Работать!

Листок 007

нью-бусидо

ключевые слова: дети, драка, мальчики, девочки, бить, бороться, правила, кодекс

Когда я был совсем маленьким и посещал детский сад, я застал ещё тот неписанный кодекс силового решения противоречий, по которому бить вообще считалось нехорошо, а следовало бороться. Побеждённым считался тот, чья спина первой касалась пола. При этом даже подножка считалась приёмом запретным и осуждалась, хотя изредка и применялась. Осуждение подножки, впрочем, не шло ни в какое сравнение с той волной всеобщего гнева, которую вызывал удар. Даже на подножку решался не каждый, а уж ударить мог только конченый хулиган. Понятно, что боролись только мальчики. Девочки иногда царапались, но мальчик не мог в ответ царапать девочку и уж тем более не мог с ней бороться, – такое даже в голову никому не могло придти. Зато ему позволялось больно дёрнуть её за косичку.

В начальной школе уже начались драки. Драки были настоящими – с кулаками и использованием подручных предметов. Впрочем, использующие в драках садово-огородный и уборочный инвентарь, а так же доски – считались психами и, хоть и не осуждались, но и не поощрялись. Удары ногами, удары ниже пояса и удары в спину были запрещены. Самым страшным преступлением считался удар в висок; в случае даже случайного лёгкого попадания по этому запретному месту драка немедленно прекращалась, "пострадавший" отправлялся домой в сопровождении наблюдателя, а на "виновного" обрушивался град упрёков: было в ходу очень сильное поверье, согласно которому даже очень слабым ударом в висок человека можно убить. Мальчики дрались только с мальчиками. Девочки иногда дрались между собой, но как-то очень беспорядочно и бестолково. Мальчикам девочек бить было нельзя.

Кстати, обмен сериями ударов по голове книжками или портфелями с книжками дракой не считались и допускались в том числе и между полами, т.е. мальчик мог запросто садануть девочку по голове портфелем с книжками и получить ответ тем же образом. Такие удары вообще не считались ударами и не воспринимались всерьёз – это было так, развлечение на переменке.

Поджопник, т.е. удар ногой по жопе, тоже не считался ударом вообще и ударом ногой в частности, а относился скорее к разряду оскорблений или даже шуток. Поджопники были допустимы только среди мальчиков.

Начиная, примерно, с четвёртого класса, драки стали событиями. На драку вызывали как на дуэль, на неё собирались зрители, добровольные секунданты проверяли, нет ли в кулаках у противников камней или свинчаток (некоторые при этом, наоборот, старались незаметно вложить свинчатку в кулак того из дерущихся, кому сочувствовали, впрочем, проверки секундантов противной стороны в большинстве случаев сводили эти старания на нет), выясняли у собирающихся драться или же объявляли своей властью, "до чего дерёмся"; вариантов было три: до первой крови, до первых слёз, до нокаута (самый крутой). Драка могла быть остановлена, если один из дерущихся произносил фразу "прошу пощады" или демонстративно ложился и говорил: "Лежачего не бьют". После этого его больше нельзя было бить, но такой проигрыш был позорным, проиграть нокаутом было куда более почётно. Для выигравшего любой из этих четырёх вариантов был одинаково почётен: выиграл честно. Иногда в драках использовались деревянные кастеты в виде довольно толстой рукояти с насечкой, чтобы удобнее было держать, и двумя утолщениями по краям – тупым приплюснутым шаром на одном конце и треугольной призмой со слегка скруглёнными гранями на другом. Почему-то считалось особенно круто, если такой кастет был вырезан из дуба или из груши. В случае использования такого оружия, бить можно было только по корпусу и по рукам; ударив этой хренью по голове, можно было огрести потом от всего класса, причём ногами. Удары ногами в драках были запрещены, но тут речь шла уже не о драке, а коллективном наказании нарушителя.

Когда на базах отдыха в курортных городах стали появляться первые видеосалоны (кажется, ~6-ой класс), в которых стали крутить американские и гонконгские боевики, под влиянием из всех искусств для нас важнейшего в драках стали часто использовать ноги. Удары по яйцам тоже перестали восприниматься как преступление. Пропали вообще любые запреты. Бить теперь можно было как угодно и чем угодно. Иногда избиение продолжалось и когда противник уже был нокаутирован – победитель продолжал долго пинать его ногами или просто топтался по нему, стараясь оставить на его одежде побольше своих следов. Почти все стали носить с собой нунчаки, цепи и цепы (цепа), но я ни разу не видел, чтобы кто-то хоть раз использовал их в драке: боялись покалечить сами себя. Самому мне лишь раз довелось использовать свою цепь со звеньями из стали в палец толщиной и заваренными наглухо соединениями против стаи собак из гаражного кооператива, которая набросилась на меня, когда я, никого не трогая, спокойно гулял мимо в противогазе ГП-4у. Противогаз я после того случая положил в подвал и больше никогда не доставал, а цепь выбросил: я в тот раз оторвал ею одной собаке переднюю лапу и понял, что, пожалуй, против людей её лучше не использовать… Вот… Девочек, кстати, по-прежнему бить было нельзя… ну, разве что – книжкой по голове. Портфелем, вот, уже тоже было нельзя. Зато теперь их считалось нормальным колоть на уроках иголкой в попу. Некоторые девочки получали уколов по 20-30 за урок. Самые красивые, разумеется.

В седьмом, если я правильно помню, классе стали иногда использовать ножи, но, в основном, только чтобы пугать или чтобы перед дракой демонстративно выкладывать их на землю – мол, мы, типа, такие крутые, что и порезать ("пописáть") можем, но именно сейчас, типа, будем драться честно

После восьмого класса я ушёл в другую школу, в маткласс. Здесь уже не дрались. Т.е., было у меня за 9-10 классы две, кажется, драки, одна с тремя придурками-аборигенами новой школы и одна массовая, когда мы с группой товарищей попёрлись на танцевальный вечер в чужую школу и пользовались там успехом у туземных девочек, что, конечно, не понравилось туземным мальчикам, но тут уже, понятно, никаких правил…

Потом мне самому драться вообще приходилось очень редко и почти исключительно в состоянии клинически потустороннего алкогольного опьянения, а всяких по каким-либо причинам дерущихся людей и тем более детей у меня в поле зрения не было очень долго, и есть ли сейчас вокруг этого какие-нибудь кодексы, ритуалы, мифы и правила, я не знал, а тут, вдруг, на днях увидел на улице такую сцену: стоят друг напротив друга две группки хорошо и чисто одетых и причёсанных детей/подростков лет 12-13-ти, демонстрируя всячески враждебную группа к группе настроенность, в каждой группке человек по пять-семь, причём в обеих есть и мальчики, и девочки, между ними стоит, разведя руки в стороны ещё один мальчик и громко говорит: "Значит так, драться честно: по лицу бить только пацанов, между ног – только девчонок…"

Как, чёрт возьми, всё изменилось в этом мире… Мда…

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.