CategoryВторая точка. Чёртова перечница

Это двадцать (type)

Аласдер Макинтайр, рассуждая о моральном языке, между прочим охарактеризовал свои выводы как факт, который “понимают сегодня всего несколько человек”.

Критиковали мораль давно. Ещё Ницше писал, что мораль – враг естества. А при определённых допущениях критикой морали можно считать и Книгу Иова. Тем не менее, большинство людей сегодня всё ещё подвержено тоталитарному влиянию моральных дискурсов, используя бессмысленные, т.е. не обладающие более или менее общепонятным и общезначимым смыслом выражения, из-за чего происходит невероятное количество конфликтов, люди страдают, тормозится дальнейшее развитие общества и т.п. В этой ситуации одной из безусловных задач образованной части человечества является дискредитация морали, как и прочих традиционных языковых спекуляций, объяснение, что мораль есть суррогат логики для ленивых и глупых, безоговорочное доверие прецеденту. Но прецедент не может быть универсальным, да и решение о том, что явление А относится к типу N, регулируемому моральным высказыванием S, всё равно остаётся на самой личности, т.е. решение всё равно принимается самостоятельно, но ответственность за его принятие перекладывается на плечи морали, Бога и т.п. (см. Ж. П. Сартр “Экзистенциализм – это гуманизм”). Кроме того, прецедент устаревает по мере изменения исторических условий. Если ещё не так давно, заботясь о комфорте безмысленного большинства, можно было позволить существование моральных норм, то сегодня условия существования меняются столь стремительно, что поведенческий догматизм становится совершенно преступным, ибо любая норма может оказаться неприменимой уже через пару недель после постулирования. Сторонники теории естественного отбора давно уже твердят о том, что разум – это когти, шипы, шерсть и мимикрия человека. Хамелеон, принявший однажды белую окраску и спасший тем самым свою жизнь, не делает из белого цвета догму, но меняется в связи с ситуацией – иначе он перестал бы существовать как вид. Таким же образом, человеку следует обсчитывать конкретные ситуации, а не принимать во всех случаях некую моральную позу. К сожалению, именно моральными дискурсами сегодня всё ещё руководствуются дискурсы государственные, что неизбежно при демократии, когда образованное меньшинство не может непосредственно влиять на состав государства, но антиморализм постепенно становится частью политики информационных корпораций, а также составляющей метода многих популярных писателей. Совет же, констатация, рассуждение и анализ, характерные для дискурса СМИ, в большинстве случаев легче принимаются сознанием, нежели приказ и диктат, характерные для дискурса государства. Т.о., можно констатировать, что дело деморализации общества сдвинуто с мёртвой точки, но надо ещё очень много работать.

Это пятнадцать (manuscript)

Представил себе лобзающиеся звёзды. Потрясающее в астрономических масштабах зрелище. Интересно, когда Гумилёв писал сточки

Я знаю, было там сиянье
Звезды, лобзающей звезду… ,

как он это себе представлял?

Не могло же это быть лишённой иконичности речевой фигурой… Или могло? Тогда – каким образом?

Кстати, перечитывая несколько минут назад (что и подтолкнуло, собственно) гумилёвское CREDO, ощутил почти вещественную ассоциацию: почудилось, будто за строчками Гумилёва находятся (я почти увидел их буквы) строчки вступления к лермонтовскому “Демону”.

Гумилёвское стихотворение могло бы быть результатом некоторой “фольклорной” трансформации лермонтовского шедевра – как если бы текст передавали из уст в уста, теряя в каждых, но сохраняя некую концептуальную ось.

Вполне возможно, что открываю велосипед и Гумилёв – в каких-нибудь письмах или воспоминаниях – сам писал, что это стихотворение родилось под впечатлением от “Демона”, но – я об этом не знаю, а потому приятно ощущаю себя первооткрывателем… Ну, судите сами:

Лермонтов

… И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый…
И много, много… и всего
Припомнить не имел он силы!

Давно отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землёй.
Он сеял зло без наслжденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал
И зло наскучило ему…

Гумилёв

Откуда я пришёл, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моём сверкающем саду.

Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грёз.

Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час больного дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.

Мне все открыто в этом мире –
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.

Я не ищу больного знанья –
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду.

Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.

И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На всё наброшу я свой сон.

Всегда живой, всегда могучий,
Влюблённый в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.

Конец цитаты.

Начнём с того, что некоторые слова прямо повторяются: Улыбкой ласковой привета (Л.)Мерцанье ласковых планет (Г.); И зло наскучило ему (Л.)Когда наскучу лаской роз (Г.). Заметим также, что “ласковая улыбка” относится к комете, которая, как и планеты у Гумилёва, есть небесное тело. Блистание чистого херувима в жилище света с последующим обменом улыбками с кометой перекликается с блистанием лирического героя Гумилёва в сверкающем саду с последующим упоминанием “звезды, лобзающей звезду”. Демон, влюблённый в прекрасную Тамару, и лирический герой Гумилёва, “всегда влюблённый в красоту” и полный “красной чарою огня”, слишком уж похожи друг на друга – за единственным исключением: лермонтовский Демон кажется умнее и мудрее. Впрочем, это субъективное. А объективное – вот: Немой души его пустыню Наполнил благодатный звук (Л.)И вспыхнет радуга созвучий над царством вечной пустоты (Г.); Гостить я буду до денницы И на шелковые ресницы Сны золотые навевать… (Л.)На всё наброшу я свой сон (Г.).

Если гумилёвский герой первого лица действительно имеет общие корни с лермонтовским Демоном или же является попыткой говорить от имени именно этого Демона, то строчка “Всегда живой, всегда могучий…” выглядит по-подростковому максималистской и самонадеянной, учитывая предсказанное пророками и масштабы сил Нулевого.

Впрочем, меня более интересует другое: насколько владела умами антропоморфная образность? Что видел Гумилёв, когда писал о звезде, лобзающей звезду, и что видел Лермонтов, когда писал: “И звезда с звездою говорит”? Средневековые и детские изображения небесных светил с человеческими мордочками хорошо известны, но, честно говоря, трудно представить, чтобы Лермонтов, один из мощнейших реалистов в литературе, думал о том, что звёзды говорят ртами. “Перемигиваются”? Мерцая, знаки подают? Или это лишь внутренняя коммуникация поэта, субъекты которой мимолётно соотнесены со звёздами? Но как он представлял это себе иконически?

Нафига это мне? Не знаю. Интересно.

Что касается Гумилёва, то одно его описание жирафа многого стоит: если жираф подобен цветным парусам корабля, то мне очень хотелось бы выявить используемый тут коэффициент подобия и применить его к иным предметам. Например:

жираф / цветные паруса корабля = примус / x.

Чему здесь будет равняться x?

Могут ли лобзающиеся звёзды быть метафорой двойной звезды? Знали ли тогда астрономы уже о двойных звёздах? Конечно, можно полезть по книжкам и посмотреть, но сейчас лень…

Кстати, а ведь жираф подобен цветным парусам корабля вдали. Это не может не напомнить о животных, издали похожих на мух… К чему это я? К тому, что по мере временнОго, эпохального удаления от момента существования лермонтовских мозгов, этот момент всё более становится подобен парусу в тумане, и скоро мы его примем за муху… Блин! Поэты и прочие криэйторы! Ведите же, наконец, подробные дневники своего духа! Историю образности мышления отчего-то невыносимо жалео терять: глядишь, и она сможет пригодиться врачам, кибернетикам или ещё каким-нибудь антропологам и психиатрам. Не жадничайте, не скрывайте своих ходов и методов словесной игры и не утверждайте в случае явной метафоричности, что именно так и думали/видели/представляли. И не полагайтесь на восприятие инопланетянина (откуда вы знаете, кто будет читать ваш текст?). Т.е. инопланетянин, конечно, имеет право на свою ломаную от точки к точке, но – почему бы и вам не поделиться с ним своими путями?..

Блин… Вот меня понесло… А всего-то и было в начале, что (слово) интерес – как эти гады звёзды себе представляли в момент письма… Блядь! А, может, они их и вовсе никак не представляли?! Может, они чужой стандартный, считающийся в обществе приличным и красивым ход бездумно влепили, а я тут распинаюсь, блин, думаю… Нахуй! Литературоведение окончено. Всем спасибо.

Это девятнадцать (type)

Намедни сижу за компьютером, что-то ковыряю. Лена сидит рядом и читает что-то о Тургеневе. Вдруг выдаёт: “Теперь хоть буду знать, что Герман Лопатин – это революционер-народник”. Я спрашиваю: “А раньше не знала, что ли?” – “Нет, – говорит, – откуда?” Я говорю: “Дык это… На главной площади города стоит памятник, на котором воо-от такенными буквами написано, что, мол, первый переводчик Капитала на русский язык, все дела…” А она отвечает: “А я никогда не читала, что там написано. Знаю только, что там есть слово «член»”.

Это четырнадцать (manuscript)

Сегодня в городском парке “Центральный” видел грузовую автомашину с надписью на стекле: “Дежурная парка”.

Это тринадцать (manuscript)

Эпохальное мудло Вервольфович инициировал обсуждение в Государственной Муде законопроекта о многоженстве. Государственные мудозвоны не попустили, но народ успел всполошиться. Некая группа граждан, названная в эфире словосочетанием “тульские женщины”, пригрозила, что в случае принятия этого закона инициирует закон о многомужестве.

С высоты птичьего полёта взирали мы с Еленой Злобиной на эту мышиную войну. Когда прозвучала информация о том, что одной из следующих инициатив Вервольфовича станет закон, запрещаающий женщинам до 42 лет выезжать за рубежи факин родины, стало ясно, что женщин этот больной рассматривает как национальное достояние, как вещь, а следовательно является тупым патриархальным шовинистом и страдает комплексом родины. Или прикидывается. Что ж, по меньшей мере, он это делает артистично. Подумаем не о нём, а о сути обсуждавшегося законопроекта. Почему нам с Еленой Злобиной было так свысока плевать на исход обсуждения? Потому что, если мы решим принять в наш нынешний союз ещё какое-то количество женщин, мужчин или крыс, мы сделаем это, не взирая на наличие или отсутствие любых “законов” в гранфаллоне, именуемом “Россия”. Множенство… многомужество… Странно это всё как-то. Каменный век. Какое дело двоим, троим, четверым людям, желающим жить вместе, до наличия/отсутствия где-то каких-то бумажек, содержащих в себе какой-то текст? Регистрация брака – это вообще унизительно: хотите ебаться, спать в одной постели и рожать детей? – заплатите госпошлину, постойте немного перед тупорылой чиновницей, зачитывающей дебильную ритуальную формулу, оставьте свои подписи, получите освящающий вашу еблю и совместную еду штамп, а уже после – ебитесь и размножайтесь… Да пошли вы в пизду с вашим ебучим государством! Регистрация брака = самодоносительство. Любые законы, регламентирующие эту сферу, – фашизм и тупость. Если бы в Государственной Муде был хоть один умный человек, он обязательно предложил бы (хотя бы в ответ на эту демонстрацию патриархальщины) отменить вообще эту нарушающую права человека херню. Но нету, видно, умных среди народных избранников, а значит и в народе большинство пока ещё считает своим долгом отчитываться перед жрецами и кшатрой о наиболее сильных проявлениях своего либидо. Рабы. Скоро вас будут вязать под бдительным присмотром хозяина, как собак. Ну, и хуй с вами. Похоже, что вы именно этого и хотите. Аминь.

Это восемнадцать (type)

К *** Дню Рождения Лермонтова.

Позволю себе напомнить уважаемым читателям отрывок из авторского предисловия к “ГНВ”:

“Герой Нашего Времени, милостивые государи, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?..

Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как её излечить – это уж бог знает!”

Заметим пару вещей: Печорин – сгусток пороков, и Печорин – современный человек, как его понимает автор. Заявление, что он таких, якобы, слишком часто встречал, оставим на совести автора, ибо, по глубокому нашему убеждению, и сегодня печорины встречаются ещё крайне редко.

Печорин – тип, любимый литераторами. И чем далее идёт время, тем Печорин смотрится естественнее, Печориных становится больше. Печорин – герой романов Сартра и Камю, романы Кортасара населены Печориными. “Клуб Змеи” – Печорины сплошь. Улитка Освальд – и та Печорин. И, да простят меня почитатели Серьёзной Литературы (со всех больших букв), Конан-варвар – особенно печорин. Печорин, действительно, современный человек, но эта современность существует только там, где стоит (или лежит, если жив, а не в полдневный жар etc) Печорин. Современность возникает между пунктами A и B, если в них стоит по Печорину, а меж ними нет ни одного Максима Максимовича. (Кстати, заметим, что ММ не зря старше, древнее Печорина).

Автор отрицает, что Печорин – это он. И автор прав, т.к., даже если допустить, что Печорин списан большею частью с автора (по поступкам, взглядам и прочая), Лермонтов НЕ Печорин уже потому, что допускает считать печорина порочным, что хоть на миг позволяет себе думать, что “героизм нашего времени” есть болезнь и требует излечения, хотя бы даже и Божиим промыслом.

Печорин велик. Как будда, лишенный привязанностей (мимолётные увлечения и воспоминания – ах, Вера! – не в счет), но не некоторого куража (как дикий черкес, влит в седло, случай с ковром etc), он неудержимо прогрессивен. Догмы и мораль для него – даже не пустой звук: он просто не слышит этого звука, как привыкшее к качественной музыке ухо, не различает в уличном шуме крутящихся тут и там глупых шлягеров. Однако его прогрессивность невостребована сегодня. В романах Курта Воннегута печориных увольняют из университетов или, как минимум, держат за сумасшедших. Многие авторы и начальники отделов кадров и вовсе оставляют печориных за пределами своих книг, повествований и предприятий: боятся.

Но Печорин живуч, ибо беспринципен. Объявите его демоном – он не возразит, но и не остановится в ужасе перед крестом. Его, конечно, можно убить, но – если вместе с тем не уничтожить алфавит, науку, искусство и самую возможность думать и говорить, печорин возродится и наплодит себе подобных. Кто-то скажет, что Печорин зол и невыносим? Да, он таков. Таков для всех не-печориных. Им трудно рядом с ним, многие не выживают. И это хорошо. И когда все Бэлы перемрут от тоски, все Максимы Максимовичи останутся навсегда за порогом, а Грушницкие будут безжалостно убиты, настанет то самое Наше Время, та самая современность, в которой Печорин не будет героем, ибо каждый будет Печорин. Когда придёт Вернер, поставит в угол трость, скажет, что на улице жарко. Ему можно будет ответить про мух и попросить рассказать новости – без всяких преамбул о всего лишь двух умных людях.

Это семнадцать (type)

К вопросу о языке и истине.

У Сомадевы, в его знаменитом глубоком и искрометном “Океане сказаний”, есть повествование о царе, который, сидя на троне, неожиданно погрузился в созерцание и достиг познания высшей истины. И настолько совершенно было его знание, что он мог лишь сидеть и глупо улыбаться, не находясь, что ответить, на вопросы обступивших его придворных.

Пятигорский сопроводил одну из глав своих “Мифологических размышлений” подзаголовком “Философствовать – не значит ли это пробивать крышу одного мифа, чтобы оказаться в подвале другого?”

Заметим, что абсолютное знание всегда неактивно. Момент абсолютного знания, находящийся вне мифов, между ними, никак не соотносится с окружающим мифологическим миром и мифологическими привычками субъекта. Момент истины бессубъектен, т.к. субъект растворяется, как и все известные (возможные?) типы объектов. Абсолютное знание равно абсолютному незнанию. И именно здесь зарыта основная собака. Единица равна нулю, “да” равно “нет”, инь равно ян, бог равен дьяволу, бит равен биту. Речь именно о битах, т.к. вся (любая) информация разложима именно на них, на единицы и нули, на полные и пустые ячейки. Не так давно я говорил о пуантилистичности мира, но собака зарыта глубже. Любой, игравший, например, в “Цивилизацию” или во что-нибудь более навороченное, видел во время игры карту, юниты, дороги, плещущийся прибой и т.п., но по-сути, _реально_, это всё были лишь биты, т.е. единицы и нули. Достигающий абсолютного знания достигает именно этого уровня. И именно поэтому он нефункционален в нашем мифологическом мире: его интерфейс, интерфейс окружающего и окружающих не поддерживает ввода/вывода информации кодом. Ещё (уже?) не поддерживает. Кодер, чтобы общаться с ламерами, переходит на язык ламеров, если хочет, чтобы его поняли. Или молчит, как тот царь из океана сказаний. Что он скажет им? Его собственная система представлений о мире, в котором он, как бы, живёт, несовместима с истиной. Мир отрицает равенство да и нет, а тем более – количественное равенство нуля и единицы. Истина пока ещё вне этого мира. Но мир меняется, а вместе с миром меняется и качество, значение молчания мудрецов. В конце концов они или напишут интерфейс или покинут мир (не в смысле “умрут”). Компьютерные технологии, семиотика, кибернетика, лингвистика, физика, философия, генетика, математика всё ближе подходят к фронтиру, за которым кончается один миф, но уже не начинается другой. Харе Кришна. Придворные скоро либо получат ответ, либо уже не увидят своего царя. 01.

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.