CategoryВторая точка. Чёртова перечница

Это двенадцать (manusript)

Человеку следовало бы внимательнее прислушиваться к своему языку. Возможно – и даже весьма вероятно – что это может способствовать гармоническому и даже ведущему к высокому ощущению счастья перерождению человеческого бытия. Язык человеческий красив и отражает глубинные мифологические течения нашего божественного синкретического естества. Не согласуя бытие с языком (читай – естеством), мы заставляем божественное в нас страдать и скукошиваться в инородную капсулу гниды. Сегодня же мы грозим древней гармонии абсолютной смертью, ибо не только не следуем за дремучими струями, но ограничиваем их убогими угловатыми аляписто изукрашенными или бетонно-серыми плотинами, изменяем самую суть языка, приспосабливаясь к ленивой нынешней охлократической реальности. Дурное владение языком ещё недавно было сродни неполной лоции изобилующей порогами и мелями речки, по которой, хочешь-не хочешь, надо плыть. Сейчас хуже: многие нынешние вовсе никуда не плывут. “Зачем нам плыть к вашему дурацкому океану, которого наверное и нету, подвергая себя опасностям и незнакомым ощущениям, когда можно недурно устроиться и тут, у истока, в болотце… Воняет? Это у Вас, батенька, снобизм. Стоит поставить перед словом “воняет” слово “охуительно”, и всё изменится”. Все собирающиеся плыть к океану, объявляются дураками: “Из уютного торфянника в неизвестность? Однозначно дурак”. Уют со знаком “плюс” противопоставляется простору со знаком “минус”. Либо же вовсе заявляется о никчёмности, бессмысленности знаков. Нету, мол, ничего положительного и отрицательного – есть один синкретизм. На самом же деле сидеть по уши в говне – это не есть синкретизм: даже первобытные, славящиеся синкретизмом, люди какали, т.е. дерьмо-таки из себя выводили, и делали это, надо сказать, не там, где спали или принимали пищу. Синкретизм – это другое. Когда маленький крысёнок вылизывает свою шёрстку, сидя на широкой ладони хозяина, и, не видя границы между собой и хозяином, вылизывает с тем же тщанием заодно и ладонь – вот подлинный синкретизм. Синкретизм – это океан. Безусловно, в океане есть и говно, но его вонь неразличима в бесконечных могучих свежих просторах. Оппоненты могут сказать, что также и в болоте все запахи сливаются в единую синкретичную вонь. Что я отвечу своим оппонентам? Пусть они сами прислушаются к своим словам и та, безжалостно подавляемая в них, спрятанная в глубину струйка божественного, нормального ответит им, даст им почувствовать, какой синкретизм они выбирают. Но внутренняя ганга слишком загрязнена в этих людях, а стремящихся к океану не слышно издалека. Не слышат болотных и стремящиеся к океану, а если и слышат, то не отвечают и не говорят ничего вообще в адрес болотных: путь к океану слишком много сил отнимает – страшно сбить дыхание словом, которое всё равно, далёкое, а потому тихое, утопнет в дружном квакании болотных. А чтобы быть среди них услышанным, надо либо выложиться всему в крик, рискуя после отчаянного такого акта безвозвратно пойти ко дну, либо же вернуться туда, в болото, чтобы среди гомона болотного хотя бы ближними быть услышанным. Но – не безвозвратно ли и последнее: хватит ли решимости на повторный бросок снова пуститься в путь?

Кстати, о гомоне. Тусовки – признак болота. Океан огромен, а добравшихся до него мало. Слишком мала вероятность встречи, о тусовке же и речи не может быть. В реке тоже тусовок нет – там есть команды, есть коллективы и есть попутчики: труд движения несовместим с праздным кваканием.

Конечно, лягушек в океан никто не зовёт – лягушка создана для болота, но благородные угри размножаются только в Саргассовом море, и угорь, засевший в болоте и убеждающий остальных, что так и надо, не просто дурак, но преступник, ренегат и предатель. Угри, послушающие его, не будут в болоте счастливы, как и он сам, лишь обманывая себя и других, но элементарно вымрут. Интеллектуал, добровольно отказывающийся от языка, от правильного языка (вспомним один из этапов восьмеричного пути), – предатель. Интеллектуал, поддакивающий инфузориям, – предатель вдвойне.

Подменяя гибкий, многообразный и ветвистый язык набором плохо слепленных псевдочастушек, позволяя детям изучать литературу по сборникам кратких изложений и допуская к микрофонам радиостанций малограмотных человечков, мы подменяем саму суть человека незамысловатой схемкой, ломаем его, превращая божество в болезненного идиота, в убожество.

Но не только говорить и думать нужно ветвисто и глубоко, согласуясь со звучанием мифического камертона внутри, в языке. Окружающую, в том числе и внешнюю, среду надо согласовывать с этим же камертоном. Где (в чём) человек живёт? Согласуется ли это нынешнее его (наше) жилище хоть в малой степени с архетипическим Домом? с заложенной в языковой структуре схемой мира? “Многоэтажные муравейники” – вот имя дому современного человечества. А есть ли что-то более чуждое человеческой природе, чем природа этого несамостоятельного шестиногого закованного в хитин существа? И не надо обманывать себя мультиками типа “Жизнь жуков” и “Муравей Антц”: быть муравьём – худший удел для человека. Для человека разумного. Но… “я покажу вам последнего человека…” Я уже видел этого человека. Город Ставрополь, например, на 99,9% состоит из этих людей. Их язык мёртв; они способны лишь гнусаво караочить по углам парков и с огромным трудом связывать в единое междометие слова “бля”, “хуйня” и “по жизни”, изредка перемежая их с восклицанием “YO!” Муравьиная жизнь рождает муравьиный язык, от которого жизнь делается ещё невыносимее муравьиной.

Дендратом, город-грибница, дом-тыква или обыкновенная избa-пятистенок, – вот подходящие места для обитания человека. Жилище должно быть экологичным в высшем смысле этого слова, т.е. не только (и даже – о, кощунство! – не столько) чистым и безотходным, сколько соответствующим архетипическому, мифологическому о жилье (о Первожилье, чёрт побери, если мы хотим подняться хоть в сколько-нибудь значимые выси) представлению. О пересечении образов ‘Дом/Дерево’, ‘Дом/Плод’, ‘Дом/Пещера’ говорилось уже не единожды и не только о них. Остальное же – дело биоников, дизайнеров, архитекторов. И – учителей языка не в последнюю очередь. Собственно, речь не о доме, не только о доме, но о той самой известной, но упорно незамечаемой красоте, которая должна (ещё может… ещё) спасти мир. Dixi. Пока.

Это шестнадцать

Из орфографического словаря:
Гей, междометие.

Это одиннадцать (manuscript)

Слова Сэй Сёнагон о том, что всё живое, что подаёт свой голос в ночи, обычно радует слух, но есть одно исключение – младенцы, следовало бы взять эпиграфом к фильму Дэвида Линча “Эразерхед (Голова-ластик)”.

Это десять (manuscript)

Эдипов комплекс – разновидность ностальгии.

Это пятнадцать (type)

Eсли тебе что-то надоело и ты хочешь это бросить – сперва хорошо прицелься.

Это четырнадцать (type)

Подумалось: …чья-то злая пародия на религиозное устройство мира, постепенно переросшая в религиозное устройство мира…

Это тринадцать (type)

Народное сознание, дополняющее знаменитую фразу Ленина, сказанную с броневика, объявлением о дискотеке (“Социалистическая революция, о которой так долго говорили большевики, свершилась. А теперь – дискотека!“), очень верно чувствует ритмическую и смысловую незавершенность исходного мифического ленинского возглашения. На этом фоне совершенно великолепно выглядит фраза, сказанная полковником Менгисту Хайле Мариамом сразу после победы Эфиопской революции: “Я пришёл к власти при поддержке рабочей партии. Теперь в Эфиопии будет праздноваться Первое Мая!”

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.