|
|
У бутербродного ларька “Сабвэй” в парке Горького около полудня стоит семейство: отец, мать, двое маленьких детей. Дети требуют себе самые большие порции. Мать говорит отцу:
- Бери им маленькие, а то они больше ничего есть не станут.
- А зачем им после этого ещё что-то есть?
- Ну как? А обед?
У станции метро стоит пожилая кликуша и кликушествует:
- У всех телефоны! Все с телефонами ходят! Эй! Говоря-ат всё время! Раньше по телефону раз в год звонили! От соседей! Когда важное! Скорую… Когда умер кто, звонили… А так что звонить? Эй, ты! У тебя кто умер? Кто у тебя умер? Зачем ты звонишь? У всех телефоны!
Спортзал. Очень толстая девушка в майке с открытой спиной. На спине у неё вытатуирована очень худая девушка.
На улице подходят две симпатичные тётки примерно моего возраста, здороваются.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Мы хотим задать вам вопрос: погибнет ли Земля во всепланетной катастрофе?
- Вы свидетели Иеговы?
- Ой, да… А как вы догадались?
2009 год. Урок литературы в вечерней школе. Десятиклассник-вечерник (не меньше двадцати лет товарищу) выдаёт о времени действия романа Гончарова “Обрыв”: “Ну это же тысяча шестьсот какой-то год ещё, в общем ещё советские времена, когда всякие там помещики…” Я переспросил: “Советские?” “Ну да, – говорит, – не в современной же России”.
В метро дежурная у эскалатора строго говорит кому-то в громкоговоритель:
- Девушка! Не ложитесь! А то упадёте!
В Третьяковской галерее билеты для российских граждан вдвое дешевле, чем для иностранцев. Мы с Александрой подходим к кассе. Я спрашиваю кассиршу:
- А как нам доказать, что мы граждане России? Надо предъявить паспорт?
Кассирша внимательно смотрит на меня, потом на Сашу и говорит:
- Вы уже доказали.
Из окна третьего этажа дома напротив по пояс высовывается пожилая растрёпанная женщина. Она отклоняется вправо, в сторону соседских окон, и орёт истошно:
- Нина! Нина! Вызови мне милицию! Мой с ума сошёл! Он напился! Нина! Пожалуйста! Позвони в милицию!
Из глубины кухни за нею слышен мужской голос, он что-то говорит, но разобрать можно только слово “дура”.
Я, наблюдая эту сцену, мысленно пересчитываю коммуникационные гаджеты в карманах и в сумке и думаю о неисчислимых безднах, отделяющих одних людей от других.
Весна. Бригада таджиков в оранжевых жилетках подновляет краской ограды и детскую площадку в московском дворике. Пожилая дама, посмотрев на них, морщится и говорит своему спутнику:
- Так неприятно, что чурки двор красят… Лучше бы вообще непокрашенным оставили, чем чуркам давать…
Пара идёт по дворам в районе “Октябрьского поля”. Женщина рассказывает:
- Ну, такой цвет…
Мужчина:
- Болотный?
- Нет, не болотный, а хаки. Это похожий цвет, они рядом, но болотный – это гражданский цвет, а хаки – военный.
Вспомнил, как однажды ехал в электричке и случайно услышал, как маленький мальчик сказал маме: “Мама, я хочу покакать пирожок”.
День до Нового года, поздний вечер, по двору в районе “Октябрьского поля” прогуливается женщина с мобилой. Прохожу мимо неё и слышу, как она говорит кому-то в трубку: “Да толку от того бизнеса? Я за прошедший год пять фирм основала! Пять бизнесов! Кредитов набрала! Мужа уволиться заставила и к себе пойти! И чего? Ребёнку теперь подарок на Новый год купить не можем! Даже стол накрыть не можем!”
1993-й год. Мы с моим сослуживцем рядовым Сашей Путрой идём по Санкт-Петербургу, курим. Саша, сразу отмечу, родом из Казахстана. У входа в какой-то небольшой театр или клуб висит афиша хореографической группы с голыми танцовщицами и надписью: “Язык тела”. Саша пару секунд недоумённо смотрит на неё и вдруг выдаёт:
- “Язык телá”? Бараны безграмотные! Азык тулé!
(“Азык туле” или что-то похожее – так на тюркских языках называют продуктовый магазин).
В метро невысокий толстый человек среднеазиатской наружности и старше средних лет изо всех сил глазеет по сторонам. На нём блестящая серебристая пара, галстук золотого цвета с какой-то жутковатой потёртой рубашкой в цветочек и зимняя шапка. Заметив, что я его заметил, он широко улыбается и идёт ко мне.
- Здравствуйте, – говорит он, подойдя, – я представитель братского народа.
- Хм… Здравствуйте…
- Мне тут всё так нравится! Особенно метро! Я уже девять станций посмотрел, сейчас поеду ещё смотреть…
И вдруг добавляет:
- Спасибо вам большое.
Потом полукланяется-полукивает и, продолжая вертеть из стороны в сторону головой, идёт к противоположному перрону.
Мальчик лет восьми-девяти идёт с мамой у станции метро “Краснопресненская”, что-то говорит маме, слышно слово “гамбургер”. Мама отвечает:
- Нет, тебе сейчас есть нельзя. Только через два часа.
- Ну куриный-то можно! Куриный – это же не еда, – немедленно пытается спасти ситуацию мальчик.
Но мама непреклонна:
- Нет, куриный тоже нельзя. Куриный – тоже еда. А тебе сейчас вообще есть нельзя. Совсем, понимаешь?
Мальчик несколько секунд идёт молча, глядя себе под ноги, а потом вдруг обращает к маме полные обиды глаза и срывающимся голосом спрашивает:
- Что – даже борщ?
Три девочки лет двенадцати-тринадцати идут по улице и громко обсуждают, видимо, отсутствующую подругу:
- …а у неё сиськи всё равно больше! Всё равно! Вот пизда!
- Зато у неё подмышки волосатые.
- У меня тоже будут волосатые!
- А у неё уже.
- Зато сиськи!
Если на московский Тушинский рынок прийти рано утром, к открытию, когда многие лабазы ещё закрыты, а продавцы только начинают раскладывать товар, если пройтись по нему, не спеша и глубоко вдыхая утренний воздух, возле иных закрытых ларьков можно почуять сильный приятный запах конопляного дыма.
Поев мойвы холодного копчения, покусываю Александру за плечо. Она говорит:
- Пахнет ужасной рыбой.
Я поправляю:
- Прекрасной рыбой.
- Нет, – говорит Саша, – прекрасная рыба – это я.
На продуктовом рынке у станции метро “Сходненская” средних лет кавказец у лотка с зеленью и овощами показывает пальцем на горку острых красных перцев и говорит:
- Мне две конфеты.
В детстве я прочитал в одной книжке по этикету буквально следующее: “В театре, на эстраде допускается обнажать кожу груди (декольте) и даже кожу ягодиц, но кожу соска (клитор) нельзя обнажать прилюдно ни при каких обстоятельствах”. Именно так и было написано. Редактору, конечно, следовало бы устроить усекновение клитора и прилюдное обнажение коры полушарий головного мозга: из-за этого мудака я до 18-ти лет был уверен, что клитором называется кожа соска. Потому как время было целомудренное и кроме той дурацкой книжки я этого слова более нигде много лет не встречал.
Ташлянские парубки (Ташла – окраинный район Ставрополя) практикуют интересный способ вызывания друг друга на свежий воздух – один подходит к забору дома другого и начинает гнусаво орать: “Ва-ня! Ва-ня! Ва-ня! Выходи!” И так иногда подолгу – минут по двадцать. Что такого? Лет десять-двадцать назад было бы ничего. Но сегодня такой вызывающий не просто кричит – он ещё при этом держит в руке мобильный телефон, из которого окрест разносится громкая говномузыка.
|
|