Гиперканцелярия Дениса Яцутко

День до Нового года, поздний вечер, по двору в районе “Октябрьского поля” прогуливается женщина с мобилой. Прохожу мимо неё и слышу, как она говорит кому-то в трубку: “Да толку от того бизнеса? Я за прошедший год пять фирм основала! Пять бизнесов! Кредитов набрала! Мужа уволиться заставила и к себе пойти! И чего? Ребёнку теперь подарок на Новый год купить не можем! Даже стол накрыть не можем!”

В метро невысокий толстый человек среднеазиатской наружности и старше средних лет изо всех сил глазеет по сторонам. На нём блестящая серебристая пара, галстук золотого цвета с какой-то жутковатой потёртой рубашкой в цветочек и зимняя шапка. Заметив, что я его заметил, он широко улыбается и идёт ко мне.

- Здравствуйте, – говорит он, подойдя, – я представитель братского народа.
- Хм… Здравствуйте…
- Мне тут всё так нравится! Особенно метро! Я уже девять станций посмотрел, сейчас поеду ещё смотреть…

И вдруг добавляет:

- Спасибо вам большое.

Потом полукланяется-полукивает и, продолжая вертеть из стороны в сторону головой, идёт к противоположному перрону.

Три девочки лет двенадцати-тринадцати идут по улице и громко обсуждают, видимо, отсутствующую подругу:

- …а у неё сиськи всё равно больше! Всё равно! Вот пизда!

- Зато у неё подмышки волосатые.

- У меня тоже будут волосатые!

- А у неё уже.

- Зато сиськи!

Поев мойвы холодного копчения, покусываю Александру за плечо. Она говорит:

- Пахнет ужасной рыбой.

Я поправляю:

- Прекрасной рыбой.

- Нет, – говорит Саша, – прекрасная рыба – это я.

В детстве я прочитал в одной книжке по этикету буквально следующее: “В театре, на эстраде допускается обнажать кожу груди (декольте) и даже кожу ягодиц, но кожу соска (клитор) нельзя обнажать прилюдно ни при каких обстоятельствах”. Именно так и было написано. Редактору, конечно, следовало бы устроить усекновение клитора и прилюдное обнажение коры полушарий головного мозга: из-за этого мудака я до 18-ти лет был уверен, что клитором называется кожа соска. Потому как время было целомудренное и кроме той дурацкой книжки я этого слова более нигде много лет не встречал.

Купил маленький пакетик сока с кривой трубочкой, воткнул трубочку, выхожу из магазина, начинаю пить.
Вдруг ко мне бросается маленький ребёнок неопределённого пола, в красных колготках, без обуви, в белой маечке без рукавов (вокруг люди в свитерах и куртках, весна началась, но всего несколько часов назад), начинает хватать меня за полы куртки и орать: “О, а у вас сок! сок! Сучонок тоже хочет! Сучонок тоже хочет!” Самое интересное, что ребёнок выглядит чистым, как и его странная одежда, кроме, разве что, низа колготок. Я ошалело шарахаюсь от него. Тут из магазина выходит женщина (обычная такая женщина, нормально одетая), которая кидается к ребёнку, даёт ему подзатыльник и кричит: “Сучонок, блядь, домой быстро! Сдурел совсем!”

Две группы кавказцев в чёрной одежде стоят друг напротив друга. От каждой выдвинулось чуть вперёд по одному человеку. От одной – высокий молодой парень в чёрных джинсах и чёрной кожаной куртке, от другой – невысокий человек лет сорока пяти в классическом чёрном костюме и чёрной же рубашке без галстука. Тот, что в костюме, говорит, обращаясь к визави:

- Я отличаюсь от тебя тем, что своим словам следую до конца. И если надо сделать что-то, за что можно сесть, я сяду. Если надо сесть, я сяду, но от слов своих не отойду ни на шаг.

Молодой человек в кожанке, поигрывая золочёным мобильным телефоном, отвечает:

- Ну так, брат, если у тебя жизнь такая, что тебе всё равно, в тюрьме или на воле, что я могу сделать? Может, тебе так плохо жить, что ты ради слов в тюрьму сесть готов? Садись – кто тебе мешает? А мне сухарики эти кушать совсем не хочется. Ну, сказал я что-то не то – я же могу извиниться. Я в тюрьму из-за слова не пойду… Нет, ты – иди. Если хочешь. Ты же сам себе хозяин.

В гардеробе одного публичного учреждения пожилая гардеробщица в брюках, кофточке, берете и сапожках обучает столь же пожилую женщину в стареньком ситцевом халате в турецкий огурец, высоких серо-коричневых носках и стоптанных домашних тапочках искусству приёма и выдачи верхней одежды:

- Берёшь вещи… вот… отдаёшь номерок… если в руки не берут, вот сюда клади… да…

Очередной посетитель подходит за своим пальто, когда новенькая замешкалась с одеждой другого человека, и гардеробщица в берете взяла у него номерок сама.

- Это не моё, – запротестовал посетитель, когда она подала ему осеннюю коричневую куртку.

- Двадцать четыре, – констатировала гардеробщица, взглянув ещё раз на номерок.

- Не моё, – настаивал посетитель. – Моё вон висит.

- Двадцать три, – прочитала вслух женщина в берете и обратилась к своей ученице:

- Ну-ка покажи, как ты вещи вешаешь!

Женщина в тапочках показала. Она повесила коричневую куртку на крючок и взяла номерок с соседнего крючка. Женщина в берете всплеснула руками, извинилась перед посетителем и стала многословно объяснять напарнице, в чём она не права. Та удивлялась сперва, говорила, что не понимает, как можно сразу и пальто на крючок повесить, и номерок с него же снять. Конечно, ей быстро всё объяснили и она быстро всё поняла. Но я успел подумать: “Вот перед нами женщина за шестьдесят. Она, судя по всему, никогда раньше в своей жизни не сталкивалась с публичным гардеробом. Легко представить себе, насколько она знакома с миром вообще. И она тоже имеет право голосовать”.

В вечерней маршрутке молодая женщина и маленький мальчик. Ребёнок показывает пальцем в окно и восклицает:

- Смотри, какая красота!

- Это автомойка, – отвечает женщина. – Её нарядили к Новому году.

- Мама, давай купим автомойку.

- Мы не можем купить автомойку: она очень дорогая.

- Дороже пирожного?

В стоматологической поликлинике возле рентген-кабинета сидит очень красивая девушка лет двадцати пяти. Рядом стоит женщина лет сорока пяти-сорока-восьми. Девушка выглядит страдающей и уставшей. У женщины выражение лица a la “А я что? я ничего”. Женщина говорит:

- Ну, не знаю… Мне было терпимо…

Девушка, с обидой:

- Вот так и надо было говорить! “Мне было терпимо” – не то же самое что “не больно”!

Женщина:

- Ну, конечно, не больно! Разве это больно? Это не больно.

Девушка:

- Мама! Мне было очень! Очень больно!

- Да что за глупости… Всегда каналы без укола проходили… Так ей понятно: как тебе больно – значит, она иголкой в нерв упёрлась. Или уже прошла канал и в мягкие ткани вышла… А если с уколом, она будет туда тык-тык – а как она поймёт, прошла канал или нет? Да и не такая уж боль…

Девушка, чуть не плача:

- Мама! Какое “тык-тык”? Мне, пока этот зуб лечили, три раза рентген делали!

Женщина, глядя в сторону:

- Ну, рентген… Раньше рентген так часто не делали… Да и разве это больно? Нерв уже после мышьяка… В сравнении с тем, как живой зуб без укола вскрывают, вообще считай и не больно…

Девушка, в ужасе:

- Живой зуб?! Ты с ума сошла?!

Женщина:

- Ну а что? Раньше всегда без наркоза вскрывали.

Девушка отворачивается и отвечает тихо и зло, уставившись в пол:

- Хватит рассказывать сказки.

- Да какие сказки? Всегда…

- Хватит рассказывать сказки!

Женщина, повышая голос:

- В конце концов, если почувствовала, что больно, могла бы попросить сделать укол, если тебе сто пятьдесят рублей не жалко.

- Как я могла попросить, когда она уже начала работать?! Я не хотела мешать человеку…