|
|
Часто хочется, чтобы как можно большее число людей усвоило простую истину: определяя свою позицию относительно предмета уже ведущегося спора, вовсе не обязательно принимать точку зрения одного из спорящих, а всех противников этой позиции почитать глупцами и даже врагами. Во-первых, в подобной ситуации следует обратить внимание на сам предмет, возбудивший спор, и постараться, по возможности, получить о нём достаточную информацию, чтобы решить: а так ли необходимо вообще вырабатывать по его поводу какую-либо позицию (и, кстати, существует ли он если не в общей реальности, то хотя бы для вас лично). Если да, у нас есть много путей. Можно использовать и уже ведущийся спор – рассмотреть позиции и мотивы спорящих сторон, найти в иных, при наличии, здравые ядра и зёрна, отринуть глупости. Избегать такого хода мысли как, например, “ты за кого вообще?”. Избегать придирок к ошибкам спорящих по другим поводам, не относящимся к предмету. Если, конечно, речь идёт о позиции именно относительно предмета спора и предмет этот определён и озвучен в самом деле верно и честно.
Другое дело – защита в дискуссии не истины, но её участника (участников). Грубо говоря, не имеет значения, прав ли мой друг – я буду за него. Но и здесь хотелось бы отделить тушу от вырезки: так ли необходимо поддерживать любую глупость друга, чтобы поддержать самого друга? Всякого ли друга надо поддерживать хотя бы молчанием, когда он убеждённо несёт в мир опасную глупость? Понятно, что “друг” здесь термин условный. И многокомпонентный. Одно дело – поддержка конкретного живого человека, привычки и важные качества которого вам известны и понятны и который сам по себе полезнее и важнее, чем и предмет его спора, и его дурацкая в нём позиция. Совсем другое – когда “другом” объявляется или молча назначается нечто значительно более абстрактное, какая-нибудь идея, по сути являющаяся именно что чужой позицией в споре. В этом смысле объявлять, что вы, например, “за” какую-то нацию в её споре по поводу чего-то в политике, значит всего лишь приклеиться к одной чужой абстрактной идее ради, будто бы, другой, столь же абстрактной. Нация в этом случае никак не друг – она тоже чужая позиция в споре. И вы скорее всего даже не знаете, чья. Здесь возникает иллюзия, что поддерживаете кого-то, кто хорошо вам знаком, своего. Но только иллюзия.
Главное же – понимать, что в огромном числе случаев, когда вам навязывается выбор, особенно выбор из всего двух вариантов, лучше и полезнее не “выбрать третье”, не просто не делать никакого выбора, а отстраниться и посмотреть на то, что преподносится как “или-или”, как на единый объект. Потом отстраниться ещё и посмотреть на всю ситуацию, включая спорящих и стоящих рядом с ними, как на единый объект. И, может быть, как-то определиться относительно всего этого не внутри, а снаружи. Вспоминая недавний живой пример с моим участием: взглянуть на “либо назад со сталинистами в СССР, либо вперёд с антисталинистами в Евросоюз” и пойти сперва на задний двор подсыпать в кормушку для воробьёв, зябликов и синичек зерна, а после в мансарду читать Паланика. Или ещё пример: в ответ на вопрос, “на основе какой лицензии опубликованы в интернете ваши тексты и изображения”, переходящий чуть ли не в требование поставить под некоторой публикацией либо “копирайт”, либо “креатив коммонс”, ответить удивлением, какое отношение лично к вам могут иметь все эти иностранные слова и почему ваш текст должен рапространяться именно по какой-то там “лицензии”, заявить, что вся эта ситуация – глупейшее навязывание чужой и чуждой логики, попытка запихнуть весь мир в чужую локальную ситуацию и некое единообразное чужое же её решение. И просто отказаться не то что делать выбор, а вовсе рассуждать в рамках предложенных терминов и правил.
Напоследок, совсем краткое резюме:
1. В большинстве споров, начатых другими, вашей стороны просто не существует.
2. Большая часть публичных, массовых споров, сводимых к мифологемам, лозунгам, противопоставлению двух дурно определённых или в принципе неопределяемых понятий, не только не предполагают существования вашей стороны, а также абсолютно верной или хотя бы ситуативно верной стороны, но и ведутся вокруг ложного предмета, лишь маскирующего истинную причину противоречий.
3. Абсолютное большинство людей склонны путать категории, смешивать причины и следствия, подменять аргументы эмоциями, не видеть очевидного и выдавать за таковое вовсе не существующее, а также не отдавать себе отчёта в мотивах и никогда и ни при каких обстоятельствах не договариваться о терминах. Так что, абсолютное большинство споров, ведущихся людьми, не ведёт ни к вскрытию истины, ни к какой-либо пользе для большинства участников. Кроме, разве, в области сиюминутной деятельности желез. И потому как ввязываться в спор, так и заботиться предложенным посторонними выбором – означает отнимать у себя время жизни, лишать себя подлинных радостей и избегать по-настоящему полезных дел в угоду усугублению заблуждений.
“Санта Хрякус” Т. Пратчета – удивительно мощный манифест традиционализма для атеистов-циников (и от имени атеиста-циника). Примечательно, что главной героиней, Спасительницей Традиции, Пратчет избрал девушку-психоаналитика, “приёмную внучку Танатоса”. Тем, кто, будучи в бронетранспортере, не распознал в гувернантке Сьюзан психоаналика, могу указать на белые нитки, которыми там всё шито. Судите сами: она выковыривает из темных подвалов и из-под детских кроваток разных жутких чудовищ и либо расправляется с ними кочергой, либо прикрывает мягким одеялом. Она видит детские страхи, ходит сквозь стены и только сквозь стены самых дремучих самых детских коллективных архетипов ей пройти непросто. Но она находит нужную дверь. Она атеистка, к ней самой даже в детстве никогда не приходила зубная фея, родители ей всё всегда объясняли. Она уже в детстве была циником, когда продавала папе (ученику Смерти) зубы животных, выдавая их за свои. Но, будучи циником и атеистом, она запросто общается с богами. Она знает, откуда взялись боги, запросто хватает за шкирку Первобытный Ужас, видит, глядя на Санта-Хрякуса, все его исторические формы – от Вепря до пузана в смешных чулках… И при этом именно ей дано спасать богов. Почему?
Если на то пошло, сам Пратчет – тоже эдакий культуролог-атеист-циник. Но он утверждает необходимость детской веры в Санта Хрякуса и человеческой веры вообще. Иначе Солнце не взойдёт, а над миром будет светить обыкновенный шар раскаленных газов.
И самим фактом написания этого романа, и тем, что в романе обязанность спасения богов возложена на, в общем-то, явную авторскую маску, Пратчет пытается убедить нас в необходимости сохранения традиции, ритуала. Более того, похоже, что именно мы, атеисты и циники, должны помочь Древнему Вепрю в последний момент перепрыгнуть пропасть забвения, а потом еще и отогнать от него ветками неумолимые законы логики. Именно мы, те, кто совершенно уверен, более того – знаем, что всё это чушь, чепуха, что простой шар раскаленных газов светит не хуже, чем Солнце.
А самое омерзительное в том, что этот мессадж цепляет за живое, за сердце, как это ни противно знанию, что сердце – это всего лишь уставшая заебанная изношенная мышца.
“Как филолог может быть атеистом?” – спрашивала одна моя знакомая в незапамятные времена.
“Как филолог может во что-то верить?” – спрашивал я в ответ.
Быть “на ты” с несуществующими богами – от этого всегда пёрло. Смотреть на суеверных взглядом жреца, знающего тайное…
Понятно, конечно, что литература, профессиональная работа с культурой вообще – это жречество. Традиция менялась и меняется. Это тоже понятно. Но неужели сейчас впервые возникла ситуация, когда появилась хоть слабая, но возможность уничтожить традицию вообще. Как таковую. И именно жречество стало во главе этого процесса. И что плохого, в конце концов, в том, что мир будет освещаться простым шаром раскаленных газов? Что плохого в том, что нет души, но, возможно, вскоре мы сможем производить загрузку сознания на искусственные носители? Что плохого… что такое плохо, в конце концов? Когда речь не о физической боли или тошноте, а о… что плохого в том, что сердце – мышца? Почему констатация этого факта многих так расстраивает? И почему, когда пишешь слова “Древний Вепрь”, внутри что-то колышется? Почему, блять, так тяжело до конца, до последнего заблуждения вытравить из себя весь этот грёбаный романтизм, всю эту мифоритуальщину сельскую… почему не получается жить совсем без эмоций, а если вдруг начинает получаться, жизнь исчезает, а когда это замечаешь, вздрагиваешь и начинаешь судорожно искать хоть какую-нибудь эмоцию, и начинаешь жалеть, что так долго и планомерно их в себе изничтожал…
И почему, тем не менее, нет ни малейшего сомнения в том, что, когда у меня будут дети, я сделаю всё так, чтобы им не приходилось верить ни в Деда Мороза, ни в Бога, ни в прочую подобную чушь.
В общем, дорогие мои коллеги, СЛАВА РОБОТАМ. Это без вопросов. Нас пытаются сбить с пути, но мы держимся. Скоро всем богам, всем эмоциям, всем традициям и ритуалам – конец. Переволнуемся, конечно, поторчим над талантливыми вредными манифестами, но докопаемся до корня – и выкорчуем.
И Солнце не взойдет. Да.
Раз уж попёр у нас буддизм из всех щелей, расскажу вам про две замечательные буддистские книжки. Одна – “Россказни Роджера” Джона Апдайка. Книжка хорошая, теологически-порнографическая. В качестве медитационной мандалы там выкладывается научная модель вселенной c вариантами. Например, не нравятся вам коацерваты в первичном бульоне – медитируйте на зарождение органики в кристаллах глиняных отложений. Оно и авраамистам соль на ладан – глина ведь, зарождение жизни. Бого создар гирину, все дела. Обзор всевозможных раннехристианских ересей сливается в экстазе с описаниями половых актов и сексуальных фантазий. Там есть всё – Тертуллиан, инцест, лёгкий приятный расизм. Особенно же радует Апдайк тем, что при предельной насыщенности речевыми актами, страданиями ума и ощущениями тела книжка не только по сути лишена действия, но и совершенно пуста. А ещё (в лучших теккереевских традициях) в ней нет героя и (в лучших традициях русских) все люди в ней – лишние.
Дальше я собирался написать, но не напишу о том, что эта зияющая пустота описана у Апдайка так, что примиряет с собой тех, кто окончательно или временно испорчен, делая их менее чуть несчастными, а тех, у кого коготок ещё не потянул за собой всю птичку, понукает отречься от дурного и сломя голову бежать к подлинному – к борщу с говядиной, деторождению как счастью, к любви не только к ароматным чьим-то промежностям или безумной идиотической абстракции по имени Бог, но любви ко всему правильному, правильному и светлому.
К слову, при желании на добрую половину сцен из “Россказней Роджера” можно не только медитировать, но и дрочить. При этом купил я эту книгу совсем не в “Фаланстере”.
Книга Дарена Кинга “Жираф Джим”, хоть тоже куплена не в “Фаланстере”, тоже способна вызвать неожиданную эрекцию в общественном транспорте. Элементы зоофилии, педофилии, подросткового и не очень гомосексуализма, а также копрофагии и футфетиша присутствуют. Не говоря уже о банальном семейном минете. Как говорится, всё включено. Но это нормально. В современной литературе вся эта байда – привычный нейтральный фон, на котором разворачивается собственно нечто. Что же разворачивается? Ну, во-первых, – максимально классицистические мотивы – Илиада и Одиссея. Спутник-друг-враг-победитель героя – жираф. Сексуально озабоченный жираф, знакомящий его с сексом и соперничающий с ним за секс. Илиада фрейдовского психоанализа, суперклассика… как там? Большой жираф и жираф мятый? “Большой кричал на меня за то, что я хотел отнять у него мятого”? Не ручаюсь за точность цитаты. Да, у жирафа огромный… э-э… wiwimacher. Этот жираф – таинственный, изысканный и троянский. Он проникает в мир героя обманом и забирает у него мир, актуализируя мотив Одиссеи – долгое возвращение из небытия в небытие – через ад и мир страшноватых чудес. Но не будем упрекать автора в лени. Он не просто тупо сделал роман из классической работы Дедушки (не того). Он описал тантрическую практику визуализации божества. Судите сами: жираф Джим реален, герой с ним не только разговаривает, не только уступает ему жену, но и качает на руках жирафёнка, рожденного от Джима женой героя. Джим – визуализация подсознательных желаний и страхов героя – от пива и пиццы до инцеста и калоедства. И, пережив их с помощью этой визуализации, герой освобождается от многих привязанностей. Но не от всех. Перевалив большую часть того, что его тяготило, на плечи изысканного и удачливого жирафа-призрака, герой покидает нас в компании новой, более глубинной и высокой визуализации – тупого носорога-калоеда. И тут мы закрываем книгу.
Посмотрел фильм Вернера Херцога “И карлики начинают с малого”. Херцог, конечно, велик и ужасен, но халявщик. Это ведь так просто – показывать “иных”. А он этот прием эксплуатирует постоянно. В данном случае у него – карлики. Много карликов. Большинство из них при этом ещё и безумны, а двое слепы. И всюду смерть и разрушение: поросята сосут сиськи убитой свиньи, курица ест дохлую курицу, курица ест дохлую мышь, курица клюёт курицу без одной ноги, карлики распинают обезьяну, валят пальму, бьют посуду, жгут цветы, издеваются над слепыми карликами. И при этом разглядывают журналы с обнаженными красотками – не карлицами. Последнее – довольно жутковатый момент, сообщающий, что стандарт – он общий. На то и стандарт. И те фильмы, которые показывают нам, как двое убогих сходятся вместе и счастливы, лгут. Потому что сходятся они от безысходности, а стандарт у них совсем другой. Стандарт у них – из журнала. И если первое время они и будут, умиляясь, подтирать друг другу сопли, потом их всё равно ждёт отторжение, разрушение, ненависть. Пусть, может быть, и выраженная лишь в истерическом смехе, в ежедневной жажде смехуёчков. Урод ищет лулзов и готов ради лулзов на всё, потому что лулзы для него – спасение от ужаса пустоты, от собственного уродства. Потому что вещи вокруг – для больших. И стандарты – для больших. Надо быть первым, надо быть сильным, красивым, известным, богатым, самостоятельным, любимым. Это стандарт. Поэтому уроду только и остаётся, что распинать обезьяну и хохотать, хохотать, хохотать. Срать и хохотать, разрушать и хохотать, издеваться и хохотать. Время от времени такой карлик вырывается из каждого. Это, в общем, тоже стандарт. Потому что этот мир создан для великанов. Для мифических великанов. Для сверхчеловеков, отличников, богачей. А населен, в основном, обычными людьми, троечниками и бедняками. Отсюда и такая популярность юмористических проектов, в которых участники изображают нечто запредельно убогое и уродливое. Карликам жизненно нужны смехуёчки. Иначе они пойдут убивать, мучать и распинать. Ради лулзов. Для смеху.
Самое массовое из всех искусств то и дело мечтает исчезнуть и уступить своё важное место устному народному творчеству. Кинематографисты всё время показывают нам фильмы, которые так и кричат: “Баба! Репа! Кобыла! Каша! Каша!” И мы все смотрим эти замечательные киноманифесты и потом целый вечер хотим в деревню к тётке в глушь в саратов. И даже даем себе слово три часа не писать в ЖЖ. Беда в том, что на самом деле все эти манифесты говорят об одном: назад дороги нет.
«Наверное, боги сошли с ума», режиссер Джейми Уис
В начале фильма нам показывают жизнь, пожалуй, самого традиционного сообщества на планете – небольшого племени бушменов. Они существуют в абсолютной гармонии с природой – пьют росу с широких листьев растений, выкапывают клубни – ровно столько, сколько нужно чтобы насытиться, живут в мире друг с другом и с окружающим миром. Вдруг в небе пролетает небольшой самолет, и из кабины на землю падает стеклянная бутылка от кока-колы. Странная вещь – так называют её члены племени. Вещь оказывается очень полезной: в неё можно дудеть, ею можно колоть орехи, можно делать ямки в песке… Но есть важная проблема: вещь одна, а членов племени много. Пользоваться бутылкой одновременно нескольким человекам нельзя. Начинаются ссоры и даже то, чего в семье бушменов не было никогда, – драки. Тогда один мужчина решает, что боги сошли с ума, раз послали людям такую плохую злую вещь, и собирается отнести её на край света и выбросить за пределы мира. Через несколько дней пути наш герой встречает цивилизованных людей. Кинематографисты показывают нам, как естественная и понятная жизнь традиционного человека сталкивается с сумасшедшей испорченной жизнью человека цивилизованного. Они демонстрируют нам свое восхищение естественной жизнью, но они не в силах разрешить конфликт двух типов существования и топят этот конфликт в комедии с элементами любовной интриги и боевика. Два мира живут рядом тридцать дней, потом бушмен возвращается в пустыню, а цивилизованные продолжают наслаждаться цивилизацией. И хочется верить, что да, там в пустыне есть островок нетронутой настоящей жизни, но призрак злой вещи сумасшедших богов, упавшей с неба бутылки от колы, не оставляет от этой веры камня на камне.
«Ветер нас унесет», режиссер Аббас Киаростами
Успешный фотограф-документалист из Тегерана получает задание – снять погребальный обряд в далекой персидской деревушке. Там умирает пожилая женщина. Умирает долго и неохотно. Фотограф и группа его ассистентов ждут. Ждет и деревня. Главный герой тем временем знакомится с деревенским бытом. Каждый день он сталкивается с тем, что кажется ему странным, но одновременно привлекает. Например, в один из дней ожидания ему захотелось молока. Где его взять в деревне? Магазина нет. Он бродит по улочкам, смотрит по сторонам. Вдруг видит девочку, которая доит корову. Фотограф просит у неё немного молока. Она наливает ему целый кувшин. «Сколько я вам должен?» – спрашивает фотограф и встречает искреннее удивление в глазах. Девочка не понимает, за что это он может быть ей должен – не за молоко же, ей богу. Кому может прийти в голову брать деньги за молоко… В общем, когда старуха, наконец, умирает, фотограф решает не снимать обряд, не превращать совершенную жизнь это чудного уголка в экзотический репортаж, в развлечение для горожан, не портить эту жизнь жадным взглядом цивилизации.
Но что мы видим на самом деле? Мы видим фильм об этой самой деревне. Фильм, который несомненно является развлечением для горожан. А почитав критические статьи, вдобавок узнаем, что таких деревушек на самом деле не существует. Весь «совершенный быт» выдуман авторами от начала и до конца. Нет никакой традиции – морок один.
«И стал свет», режиссер Отар Иоселиани
В дремучих джунглях живет племя ленивых мужчин и воинственных грудастых женщин. Их жизнь с одной стороны вплотную граничит с древним мифом и обыденным чудом, с другой – с компанией по лесозаготовкам. Вот старуха запросто пришивает человеку голову, которую тому кто-то по нечаянности отрубил, а вот мощный тягач волочет за собой только что спиленный ствол. Но племя живет так, как привыкло, не обращая особого внимания на то и дело проезжающие мимо хижин автомобили. Разве что старик, которому однажды пожал руку водитель, идет к колдунье, чтобы та избавила его ладонь от ужасного чужого запаха, а вот подростки уже запросто соглашаются покататься на джипе и не чувствуют никакого дискомфорта. В общем, показав это, фильм можно было бы заканчивать, но Иоселиани разжевал для непонятливых.
Одна из женщин бежит с детьми из деревни. Племя решает, что её мужчина должен отправляться на поиски. Тот берет под уздцы осла и отправляется. Во время поисков он пересекает границы нескольких государств, постепенно обрастая условностями цивилизации: мусульманские пограничники вручают ему шапочку, христианские полицейские – штаны, а марксистские военные – рубашку и паспорт. Жену он находит. Но вернувшись в деревню, они не находят там племени. Лесозаготовительная компания уничтожила все деревья вокруг, и деревня ушла в город. Нам показывают самую высокую и воинственную селянку. Лишенная меча и облаченная в так невыгодно скрывающее её платье, она покорно идет за каким-то седоватым невысоким мужчиной. А рядом еще пара бывших жителей деревни расставляет у дороги статуэтки богов – на продажу. Недавно этих богов стоило попросить – и они посылали дождь или излечивали от болезней. Теперь они будут стоять в чьей-нибудь городской квартире, служа лицемерным знаком того, что хозяин квартиры чтит старые традиции. Уважаемый человек, фигли.
«Люди-птицы в Китае», режиссер Такаши Миике
Служащий крупной японской корпорации выезжает в командировку в Китай. Он должен посетить район, в котором якобы найдено месторождение редких драгоценных камней. В Китае его встречают провожатый и… якудза. Оказывается, его корпорация должна Якудзе денег и мафиози будет сопровождать клерка на случай если драгоценные камни в самом деле есть. Район с камнями далеко. Клерк, якудза и провожатый долго едут на раздолбанном драндулете, потом несколько дней идут пешком по горам под ливневым дождем, потом плывут по горной реке на плоту, который тянут пять больших черепах. В конце концов они оказываются в удаленной и, да, совершенно традиционной деревушке. Жители что-то там возделывают при помощи мотыг и доброго слова, а одна девушка водит за собой группку детей с привязанными к спинам крыльями. Она – учит летать. Правда, сама она летать не умеет, а вот её дед будто бы мог. Клерк проверяет слова провожатого о месторождении, берет образцы, записывает впечатления на диктофон и собирается плыть обратно. Якудза же, проникшийся местным духом спокойного размеренного существования, близостью к земле, странной группой обучения полету, явно уже не хочет возвращаться в Токио, где ему придется дышать смогом и подставляться под пули из-за каких-то глупостей. Более того, возвращения клерка он тоже не хочет: ему страшно представить, что в этот райский уголок проведут электричество, пригонят адские рычащие машины, завезут кока-колу… И якудза решается на поступок: он убивает черепах, которые должны тянуть плот. «Я – защитник этого места и этих людей», – заявляет якудза клерку. И тут вмешивается провожатый, комичный жалкий пожилой человечек родом из этих мест. «А нужна ли этим людям твоя защита? Ты знаешь, что они просто мечтают, чтобы им провели, наконец, электричество?» – говорит он. В итоге клерк возвращается домой, а якудза становится в горной китайской деревне советником по туризму. Да, сам себя он продолжает считать защитником внезапно обретенной традиции, но… туризм. Этим словом всё сказано. В конце фильма очень старый и ослабевший якудза надевает бумажные крылья и семенит к обрыву. Надо полагать, что последний полет этого обращенного варвара станет последним полетом традиции.
Объект литературного исследования Уэльбека — человек, отторгнутый современной цивилизацией. Но это не «лишний человек» русской классики. Тот был просто слишком хорош для своего окружения, слишком умен и непозволительно байроничен. Человек Уэльбека не таков. Он обычный офисный служащий, человек-функция в мире-супермаркете. Реальность скрыта от него яркими этикетками, а жизнь — рекомендациями по ведению бизнеса. Но в какой-то момент его срывает с катушек. С тех самых катушек, на которых вертится хорошо отлаженная машина постсовременности. У героя начинаются депрессии, панические атаки, он теряет автомобиль, работу и почти готов потерять себя. Но он уже избран автором в качестве повествователя и резонера, поэтому все самое страшное случается не с героем, а с его знакомыми. Герой с ужасом узнает, что:
• полицейский, с которым он познакомился на курорте, попадает сперва в секту, а вскоре под суд — за сексуальную связь с несовершеннолетней;
• его коллега — успешный менеджер-девственник — сперва пытается убить отказавшую ему женщину, а после погибает сам, так и не решившись нанять проститутку;
• карнавальный мир, наступление которого внушало отвращение любимому Уэльбеком Лавкрафту, вполне устраивает большинство людей и даже нравится им.
Человек Уэльбека все время борется. Но не потому, что он по сути своей борец. Совсем наоборот, он тихий обыватель, избавившийся даже от телевизора, чтобы видеть поменьше пугающих и раздражающих картинок. Мир не оставляет ему шанса. Мир — это сплошное пространство борьбы. Двести лет назад человек Уэльбека родился бы в крестьянской или ремесленнической семье и гарантированно имел бы обычную работу, обычную жену и обычных детей, ни с кем не конкурируя за эту долю. Теперь на каждую женщину претендует каждый мужчина, а женщины претендуют на персонажей из телевизора. Офисный крестьянин Мишеля Уэльбека конкурирует во всем, за все и со всеми. Он и сам не готов взять что попроще, но не потому, что считает себя достойным (нет, он полон комплексов), а потому, что в эту сторону крутятся катушки мира. И он все время терпит поражение. Либо остановившись и став Уэльбеком, то есть сторонним наблюдателем, изгоем, либо сорвавшись на скорости и погибнув.
“Все истины, которые я хочу вам здесь изложить, – гнусная ложь”. Так начиналась книга Боконона – пророка выдуманной религии. Вряд ли кто-то смог бы лучше выразить дух эпохи, когда все истины осмеяны, но все равно используются. Боконона придумал Курт Воннегут. 11 апреля он умер. Когда я узнал об этом, я почувствовал, что мир стал непоправимо другим.
На романы Воннегута “Бойня №5″ и “Колыбель для кошки” я наткнулся случайно. Мне было 13 лет, я читал все подряд. Одни книги нравились больше, другие меньше, но мало какие удивляли. Ведь все книги более или менее одинаковы. И вдруг Воннегут… Он не просто удивлял – он открывал глаза и объяснял мир. И делал это понятно и увлекательно. Долгое время было не с кем поговорить об этих невероятных текстах, даже стало казаться, что я стал обладателем какого-то тайного знания, но, попав после восьмого класса в математическую школу, я с радостью заметил, что мои новые одноклассники используют слова “гранфаллон” и “карасс” так же запросто, как “ложка” и “интеграл”. Мысли Воннегута стали нашими. Позже, знакомясь с людьми разных возрастов и занятий из разных городов и стран, я видел, что мимо большинства из них слова Воннегута тоже не прошли. Этот американец оказал огромное влияние на формирование мировоззрения, как минимум, поколения. Нам говорили: “Партия, нация”. Мы про себя переводили: “Гранфаллоны”. И продолжали искать свой карасс.
Гранфаллонами Воннегут называл кажущиеся единства людей. Все государства, партии, нации, корпорации и даже большинство семей – гранфаллоны. Другое дело – карасс. “Если вы обнаружите, что ваша жизнь переплелась с жизнью другого человека без особых на то причин, – этот человек, скорее всего, член вашего карасса”. Для карасса нет никаких формальных поводов и преград. Подчинять жизнь целям и идеям, которые провозглашаются гранфаллонами, – бессмысленно и глупо. Именно так многие из нас стали понимать свободу. Так нас учил Воннегут. И вот он умер. Обычно “Re:акция” не поминает ушедших знаменитостей. Мы ни слова не сказали, даже когда несколько недель назад умер Бодрийяр – тоже не последний человек уходящей эпохи, философ, открывший “симулякр”. Но не помянуть Воннегута мы не можем: с ним эпоха, которая начала уходить в 1989 году со смертью Сальвадора Дали, кажется, ушла окончательно. Теперь понятия, слова и образы нам придется рожать самим.
Спи спокойно, Курт. Мы помним всё, что ты для нас сделал.
“RE:АКЦИЯ” за 16-26 апреля 2007 года
Фильм Геннадия Сидорова “Старухи” – подделка.
Да, там играют настоящие старухи. Там настоящая полузаброшенная деревня. Но ощущение, что тебе стараются скормить пластмассовый огурец, не покидает на всём протяжении фильма.
Старухи настоящие, но они играют. У них настоящие говоры и акценты, но играют они плохо.
Слишком много линий и типажей.
Линия узбеков – незавуалированная пропаганда интернационализма и толерантности. Пошленько.
Линия дешевого актёришки в парусиновых штанах, спьяну рассуждающего о вечном… Блядь, что он делает ваще в этой деревне? Почему сын первой же умершей бабки оказывается актёром? Это что – самая частая на Руси профессия?
У бабок совершенно разные говоры. В общем, для южной или для сибирской деревни – это нормально, но деревня в фильме кажется типично российской (в южной дома были бы известняковыми, в сибирской просто более ладными, а тут – сараюшки бревенчатые – Россия, прости Господи). Откуда такое разнообразие говоров? (И откуда узбеки на телеге?)
Линия майора и солдата-новобранца, у которого по службе всё путём, да одна беда – майорова жена, – это ваще пиздец, дешевый анекдот на уровне Мони Цацкеса Эфраима Сивелы. Совсем пошло.
Я уж не говорю о том, что избитый ревнивым майором солдат пришёл к бабкам с оружием. Где он, блядь, его взял? Разве только что избитого собственноручно солдата офицер поставил бы в караул или в наряд по оружейке? Разве только если он идиот. Но майор в фильме не кажется идиотом. Нормальный такой русский майор. Долбоёб, как и большинство их, но не идиот. Где солдат взял “орудие”? Понятно где – у сценариста.
При этом в фильме есть несколько невероятно трогательных (и конечно тоже просчитанных чуть ли не на калькуляторе, но тем не менее) моментов.
Поэтому один раз (ну, два) посмотреть можно. Чтобы блевать не по наговору, а лично. И с приятными воспоминаниями.
В общем, фильм неплохой, хотя и отвратительный.
Родня жениха вкапывает в землю внушительных размеров деревянный столб. Это сигнал всем односельчанам загонять во дворы кур, уток и прочую мелкую живность, потому что всех, кого не успеют загнать, переловит родня невесты и забьёт об женихов столб – до тех пор будут колошматить по дереву куриными тушками, пока столб весь не покроется кровью. Так, говорят, выглядит часть свадебного обряда в одном южнороссийском селе. Почему? Зачем это нужно? Потому что. Такова традиция.
Такова традиция – этим словосочетанием можно объяснить тысячу бессмысленных вещей. Зачем невесте фата? Такова традиция. Зачем перед первым выгоном на пастбище надо дать корове через серп переступить? Традиция. Почему в армии говорят не «нет», как все нормальные люди, а «никак нет»? Традиция, само собой. А почему в слове «компас» на флоте неправильно ударение ставят? Да, угадали, опять она.
Считается, что дальше никаких вопросов возникать не должно. Ссылка на традицию – это финальное, крайнее объяснение. Традиция, какие ещё могут быть вопросы? Но это – традиционная точка зрения на традицию, и есть в этом какой-то замкнутый круг, рекурсия. Не обязательно этот круг порочен, но, когда пытаешься докопаться до истины, круги не приветствуются, их хочется разрывать. То есть, если ты истину просто (традиционно) принимаешь, то круг – самое то что надо, совершенная традиционная фигура. Но, раз уж мы взялись копать… в общем, зададим себе вопрос: а почему традиция?
ВОСПРОИЗВОДСТВО УДАЧИ
Отбить бизона от стада было непросто. Дикие люди кричали, били в бубен и пускали стрелы. Бестолку – стадо только набирало скорость. Стрелы с каменными наконечниками на излете не приносили толстокожим бизонам никакого вреда, а догнать стадо на своих двоих было просто невозможно. А мяса, между тем, хотелось и хотелось сильно. Попробуй прокормить племя бурундуками! То ли дело бизон! И вот однажды на пути стада оказалась яма. Случайно, или кто-то самый умный из племени вырыть додумался, не имеет значения. Важно, что один бизон в эту яму упал. Племя объедалось мясом неделю, после чего яму решили подновить – углубить, укрепить стенки и т.п. Так и сделали. На следующей неделе в неё опять попался бизон. А через два дня – совершенно случайно – ещё и заяц. Тоже мясо, между прочим, а значит счастье. Племя было очень благодарно яме за счастье, а потому стало подкармливать её кусочками мяса. Тот, кто яму придумал, считал это глупостью, но особенно не противился, потому что ему мяса тоже хватало. Потом он умер. Бизоны тоже куда-то ушли. Племя усовершенствовало луки, нашло неподалеку озеро и стало рыбачить и охотиться на чаек и уток. Но яму продолжали обновлять и подкармливать: а вдруг бизоны вернутся? Или заяц какой шальной забежит…
Через несколько поколений никто уже не помнил зачем именно нужна яма, помнили только что её надо время от времени подновлять, украшать и кормить. На вопросы внуков, зачем дедушка кидает в ямку рыбку, дедушка отвечал, что так принято, традиция – «Ещё деды мои так делали». Это впечатляло.
ВОСПРОИЗВОДСТВО ЗАЩИТЫ
В одном обезьяньем питомнике некогда поставили занимательный опыт. Под потолком клетки подвешивали банан, к банану тянулась лесенка, но как только какая-нибудь обезьяна замечала банан и взбиралась на лестницу, всех остальных обитательниц клетки болезненно било током. Обезьяны не дуры. Они быстро заметили связь между ударом тока и лестницей и стали оттаскивать от неё всех, кто пытался приблизиться, соблазненный бананом. При этом каждая обезьяна сама пыталась влезть на лестницу – там ведь током не било, – но остальные блюли безопасность стаи. Постепенно обезьян стали по одной заменять и током бить перестали. Но новые члены стаи копировали поведение ветеранов. Со временем в клетке не осталось ни одной обезьяны, испытавшей удар тока, но стая по-прежнему не позволяла никому приближаться к лестнице. Разумной причины тому уже не было, но – традиция.
Собственно, у людей бывает точно так же: условия изменились, а табу осталось, так как традиция.
ГЛУПОСТЬ ОТ УМА
Ни в коем случае однако не следует думать, что любая традиция – непременно глупый архаизм, не имеющий в настоящем никакого смысла и не приносящий пользы. В конце концов, чистить зубы по утрам – тоже традиция.
По-хорошему, разумному наблюдательному человеку, привыкшему постоянно думать, анализировать ситуацию, просчитывать ходы, замечать взаимосвязи, традиции не нужны: он и так со всем разберется. Традиции придуманы умными и деятельными людьми для глупых и/или ленивых. Умные люди, не надеясь на рассудок глупых, объяснили тем, что и как надо делать утром, что зимой, что 8-го марта и что с детьми. Конечно, рано или поздно ситуация изменится, и делать надо будет что-то совсем другое, но когда это ещё будет. А пока традиция работает на пользу. Да, бывают и исключения, но часто ли они бывают? А для большинства людей и ситуаций – работает.
Серьёзные проблемы начинаются, когда ситуация меняется кардинально, когда традиция начинает казаться глупостью большинству или, как минимум, заметной части членов общества. Они уже не хотят соблюдать традицию, «потому что традиция». Они задают себе и окружающим вопросы: «Зачем?» Зачем, например, фата и обручальные кольца? Что они там такое символизируют и кого связывают? «Ну как же, – отвечают им те, кто ещё не вышел из русла традиции, – Непорочность невесты и брачные узы! Почему ты не хочешь фату? Ты что – порочная? А кольца? Вы что – стесняетесь, что женаты?» Люди, которые традицию уже не понимают, нервничают: «Ну, какая связь между порочностью и марлечкой? Что вообще такое порочность?..» Ну, и так далее. Сами, наверное, представляете. Тут вступают третьи. «Да, – говорят они, – глупость, но эта глупость делает нас тем, кто мы есть, это наша национальная самобытность…» До драки может дойти. И кто прав? А все правы. И зубы, заметим, все всё равно по утрам и вечерам чистят. Вряд ли каждый из них при этом задумывается каждый раз о том, что это полезно. Делают по привычке, а привычка целой нации или даже всего человечества – та же традиция в какой-то степени.
УНИЧТОЖИТЬ НЕЛЬЗЯ ХРАНИТЬ ВЕЧНО
В силу разных условий в разных местностях сформировались разные традиции. Разные группы людей подолгу их поддерживали, привыкали к ним, зависели от них, изменялись под их влиянием. Условия, в которых та или иная традиция возникла, ушли в прошлое. Но появилось новое – также требующее соблюдения, сохранения и почитания традиции. Этим условием стало то, что традиция превратилась в один из элементов групповой идентичности. «Пошехонцы – это кто?» – «А это которые корову на сеновал поднимают сена поесть». И пусть все вокруг смеются и показывают пальцами! Традиция поднимать корову на сеновал – часть нашей групповой идентичности. Кем мы будем, если перестанем это делать? Чем мы станем отличаться от наших соседей? Ничем. А если мы не будем отличаться от соседей, то кто мы будем? Никто. Безрадостно. Варианты «просто люди» или «земляне» нас не устраивают. Все – земляне. Скучно быть как все. И тянут бедные пошехонцы на сеновал несчастную корову: пусть глупость, но это наша глупость, наша особенность.
ВОСПРИЯТИЕ ПРОТИВ ВОЗРОЖДЕНИЯ
Многие нынешние так называемые традиционалисты похожи на описанных выше пошехонцев. Только они ещё хуже. Ведь пошехонцы всегда, искони, изо дня в день тянули корову на сеновал. Они умеют это делать. Их традиция, пусть и глупа, но жива. Наши нынешние слышали, что корову когда-то куда-то тянули. И хотят традицию «возродить». Это значит – построить сеновал, завести корову и тянуть её туда, вероятно, за шею. В чем разница? Пошехонцы не знают, зачем тянуть корову вверх вместо того, чтобы сбросить ей вниз сена, но они, во-первых, нуждаются в корове, во-вторых, умеют устраивать сеновалы и, в-третьих, владеют технологией поднятия коровы. «Возрожденцы» же и о сеновале имеют весьма смутное представление, и корова им нужна не для молока (для молока нужен магазин), а для той самой групповой идентичности, для подлинности и даже в некоторой степени для духовности. Корову они скорее всего угробят. Да и чаемой подлинности после этого не обретут. Дурацкая, в общем, позиция, как ни посмотри. И другой она быть не может, если понимать традицию исключительно как буквальное следование ритуалам, принятым у предков. Другое дело – отказаться от этих действий, но помнить их, помнить их смысл, помнить их символизм, их технологию. А придумывая новые, сообразующиеся с новыми ситуациями, учитывать опыт предков. Это называется творческим восприятием традиции. В этом случае никуда не деваются и элементы групповой идентичности. Да, сегодня мы покупаем молоко в магазине, как все, но мы те, чьи предки тащили корову на сеновал.
АФИНЫ
Разговоры о демократии принято начинать с Афин. Само слово «демократия» (в переводе — «народовластие») — греческое. Хотя, строго говоря, демократия возникла гораздо раньше. Вожди-узурпаторы в первобытных племенах были скорее редкостью, чем правилом. Когда надо было решить что-то, касающееся всего племени, народ собирался на всеобщий галдеж и решал. Иногда женщины и мужчины галдели отдельными группками, а после делились принятыми решениями друг с другом. Позже возникли советы старейшин — наиболее опытных и уважаемых членов семей племени. Афинская полисная демократия, одна из совершеннейших в древнем мире, выросла как раз из этих племенных обычаев.
Народ Афин делился на десять фил — объединений, происходивших от древних родовых групп. Каждая фила выдвигала 50 человек в совет, осуществлявший повседневное управление всеми городскими делами. Председатель совета определялся… вовсе не выборами — жеребьевкой. То есть выбор главного должностного лица полиса граждане оставляли за богами. Так же выбирались должностные лица, ведавшие казной, армией и флотом. Правда, богоизбранные не могли сразу приступать к исполнению своих обязанностей — им еще предстояло выдержать экзамен. Это делалось, чтобы оградить власть от проникновения в нее людей, стремящихся занять престижные должности только из честолюбия.
Если гражданину вдруг казалось, что кто-нибудь из архонтов нерадиво исполняет возложенные на него обязанности, он мог потребовать созыва народного собрания и поставить, как сейчас говорят, «вопрос о доверии». В народном собрании имели право участвовать все совершеннолетние свободные граждане мужского пола. Женщины и рабы правом голоса не обладали. Крестьяне подчиненных Афинам деревень теоретически тоже имели право голоса, но не могли его реализовывать. Ну представьте — в городе возник вопрос, побежали глашатаи по улицам и в порт, народ собирается на главную площадь. Пока крестьянин не то что доберется до Афин, а только лишь узнает о намеченном сборе, все уже решится. Решения народного собрания тем не менее были обязательны и для крестьян.
Когда человек, занимавший высокую должность, покидал свой пост, он должен был представить собранию или назначенному собранием трибуналу подробный отчет о своей деятельности. И пока этот отчет не был утвержден, экс-архонт не имел права пользоваться своим имуществом. Особенно строго это правило соблюдалось, если речь шла о людях, ведавших казной и припасами. Чиновник должен был доказать, что использовал вверенные ему средства на благо города, а не для собственного обогащения, и только после этого мог отправляться на заслуженный отдых.
Непосредственно в процессе работы за имущественно ответственными лицами тоже был постоянный глаз — десять логистов, избранных опять же с помощью жеребьевки (что исключало протекционизм), вели учет каждой монете и регулярно отчитывались перед советом и собранием.
Наказание за злоупотребления было скорым и жестоким — от остракизма (изгнания из полиса) до смертной казни.
Подлежали наказанию и те, кто ставил демократические устои Афин под сомнение. То есть вести разговоры о том, что народ глуп и не может сам распоряжаться собой, было можно, но лишь до того времени, пока эти разговоры не начинали угрожать демократии всерьез. Горе тому, кого афинский демос объявлял своим врагом. Именно за разговоры Афины казнили философа Сократа, заставив его выпить чашу с ядом. При том, что Сократ, в общем, не был противником демократии, просто в его натуре было подвергать сомнению вообще все и делать это талантливо и заразительно.
Афинская демократия никому не могла позволить сомневаться в себе. Закончилась эта самоуверенность плачевно. Олигархическая Спарта в союзе с Персией (привет фанатам фильма «300 спартанцев») захватила Афины и в 404 году до Р.Х. установила в них тиранию. Через некоторое время афинская демократия была на короткий срок восстановлена, но Афины никогда больше не вернули себе былого величия, теперь они постоянно от кого-то зависели — от Спарты, от Фив, от Персии, от Рима.
РИМ
Римляне все украли у греков. Образованные граждане Рима говорили по-гречески, римские поэты писали драмы на греческие сюжеты, даже богов своих римляне унифицировали с богами завоеванных ими греков. По греческому же образцу они строили и свое государство. Рим некоторое время был типичным греческим полисом с той лишь разницей, что граждане Рима не были равны, они делились на знать (патрициев) и всех остальных (плебеев). Патрициев, понятное дело, было меньше, но римский сенат состоял в основном из них. Плебеи имели в сенате всего одно место. Такое вот обратно пропорциональное представительство.
Вообще римская демократия была, как бы это сказать… очень гибкой. Например, если в Афинах гражданин избирался на должность на один год и не мог занимать ее даже два срока, не говоря уже о большем, римский сенат, исходя из исторической необходимости и с учетом личных заслуг, мог избрать одного и того же человека, например консулом, и три раза подряд, и четыре, и шесть. Собственно, такая беспечность (а это именно беспечность: человек во власти приживается и сперва изменяется сам, а затем меняет систему власти) плюс профессиональная армия Римскую республику и погубили. У афинян народу было немного и военнообязанными были все. Так же, как все по очереди занимали государственные посты. Почти каждый гражданин в течение жизни хоть раз да успевал побывать в чиновничьей шкуре… простите, тунике. Рим же, расширив свои границы едва ли не на весь известный тогда европейцам мир, был вынужден содержать профессиональную армию и давать полководцам многолетние полномочия — в том числе по практически единоличному управлению дальними провинциями. Закончилось это тем, что армия, переставшая быть частью народа, стала для него угрозой. Сперва Сулла решил оспорить итоги выборов с помощью своих легионов, ввел их в Рим и провозгласил себя диктатором, а вскоре в трещавшей уже по швам республике взял власть в свои руки вернувшийся из Галлии с войском Цезарь.
Цезарь был так популярен, что римляне преподнесли ему царский венец. Цезарь, однако, венок с гневом отверг и велел отнести в храм Юпитера, сказав, что бог-громовержец — единственный царь римлян, а других царей нам, мол, не надобно. Однако, будучи де-юре первым консулом республики, де-факто Гай Юлий обладал властью, которой позавидовали бы иные восточные цари. Называть человека, облеченного такими полномочиями, просто консулом римлянам казалось неправильным. А царем он сам называться не хотел. Поэтому звали его просто по имени — Цезарь.
Между прочим, один из его убийц — Марк Юний Брут, считающийся предателем, как раз считал предателем Цезаря — предателем римских республиканских устоев. Убивая своего друга и покровителя, Брут спасал демократию. Но сенат и народ Рима эту демократию в гробу видали и с радостью отдали всю власть назначенному еще Цезарем преемнику — Октавиану. Октавиан власть взял и сказал: «Все будет, как при Цезаре». А поскольку царем Цезарь зваться не хотел, Октавиан стал зваться по образцу своего великого предшественника — Цезарем.
ФРАНЦИЯ
После падения Римской республики Европа на долгие века попала в распоряжение монархов и феодалов. Новое явление демократии случилось в конце XVIII века с неосторожной подачи французского самодержца короля Людовика XVI.
 Абсолютизм во Франции складывался непросто. Дворяне тосковали по своим прежним сословным привилегиям, «третье сословие», выросшее из сплоченных средневековых ремесленных цехов, тоже не было довольно своим положением, а бездарная финансовая политика двора нагнетала недовольство и среди крестьянства.Наполеон
В складывающейся кризисной ситуации король не придумал ничего лучше, чем созвать так называемые Генеральные штаты — что-то вроде парламента. Депутаты со всех концов страны должны были донести до августейшего уха проблемы каждой глухой деревеньки, а уж государь, имея полную информацию обо всем, непременно решил бы их к вящей пользе своих подданных.
Можно сказать, что король сам начал революцию, которая вскоре отправила его на плаху.
Собравшиеся Генеральные штаты не спешили решать проблемы страны. У них была проблема серьезнее — как сидеть. Ни дать ни взять — крыловский «Квартет». Депутаты от дворянства и духовенства не желали заседать в одном зале с «простолюдинами». Третье же сословие требовало совместных заседаний, для них это было делом чести. Дворяне посчитали в конце концов ниже своего достоинства спорить с плебсом и удалились. Вот тут-то все и началось. Оставшиеся депутаты провозгласили себя «Национальным собранием». Почувствовав, где вдруг запахло реальной властью, часть дворян и священников наступила на горло своей брезгливости и вернулась в зал. Король это тоже почувствовал и велел караулу устать и очистить помещение. Но депутаты не поехали по домам, они стали собираться где придется — вплоть до зала для игры в мяч. Они решили, что собрание просуществует до тех пор, пока не решит тех проблем, ради решения которых были созваны Генеральные штаты.
Король понял, что дал маху, и стал подтягивать к Парижу войска. Народ, решивший, что у него хотят отобрать то, чего еще толком не дали, восстал. Парижане разграбили арсенал и взяли штурмом главную государственную тюрьму — Бастилию. Из вооруженного народа была сформирована национальная гвардия.
Дворяне-депутаты стали один за одним публично отказываться от своих дворянских привилегий. В возникавших тут и там политических клубах уже все меньше говорили о конституционной монархии и начинали вспоминать о республиках античности. Депутаты преобразовались в чрезвычайное революционное собрание — Конвент.
Именно Конвенту современные демократии обязаны делением на правых, левых и центристов. Так сложилось, что сторонники умеренных преобразований и частичного сохранения традиционных общественных институтов сидели в Конвенте справа. Слева расселись рьяные революционеры-республиканцы, а между ними, в центре, — те, кто до конца не определился со своими политическими взглядами.
Король вскоре был казнен, и молодая французская демократия начала в невиданном темпе повторять ошибки демократий классических. Созданный Конвентом революционный трибунал начал подавлять любое инакомыслие. Ни о какой свободе слова не могло быть и речи, гильотина работала без устали, людей казнили сотнями по одному только подозрению в предательстве. Что считать предательством — решалось на ходу. Не миновала чаша сия и самих идеологов революционного террора. Когда Робеспьер заявил, что вскоре ожидается еще серия громких казней, но огласить «расстрельный список» отказался, чтобы подозреваемые не успели скрыться, перепуганные депутаты от греха подальше приговорили к гильотине самого Робеспьера. В обстановке тотального террора у власти оставалось все меньше демократов-идеалистов. Республика все ближе скатывалась к диктатуре. И когда 13-го вандемьера (республиканцы отменили все институты прежнего общества, включая календарь; по человеческому времяизмерению это было 5 октября 1795 года) к Конвенту пошла толпа, молодой артиллерийский офицер Наполеон Бонапарт велел стрелять в толпу картечью.
Начав с обороны республики от внешнего врага, Конвент увлекся и объявил войну всем монархиям мира. Для экспорта демократии формировалась огромная хорошо организованная армия. Ее полководцами становились инициативные люди из самых разных сословий. Подобно Древнему Риму Французская республика начала расширять свои границы. Для оперативного управления страной Конвент образовал исполнительный орган — Директорию. Когда европейские монархи забеспокоились и решили объединить силы против общего врага, Директория отозвала из Египта ставшего к тому времени генералом Наполеона Бонапарта. А дальше все было, как в Риме. Во главе сплоченного дальними походами и преданного только ему войска Бонапарт вошел в Париж, разогнал Директорию и назначил себя первым консулом республики. До провозглашения его императором оставалось пять лет.
Мир заражён шумом, помехами. Люди уже не могут воспринимать сложную информацию. Им тяжело читать тексты Они читают, но смысл ускользает от них. В самых больных книгах слова просто исчезают после прочтения. Люди не понимают, сколько времени. Им больно от цифр. Шесть. Шесть – это что? Почему эта стрелка напротив этого символа – это шесть? И что это значит?
Дорожные знаки, рекламные щиты, карты – всё искажено, ничего не понятно. Люди понимают уже только самые простые знаки и то не всегда.
Отражения в зеркалах сошли с ума. Они стали злыми, они пугают, люди видят себя в зеркалах страшными, потом перестают себя узнавать.
Шум становится всё сильнее.
Но есть девочка с иммунитетом. У неё что-то в крови. Она может играть в шахматы. Может читать, Спокойно смотрится в зеркало. Ей не нужна доза наркотика, чтобы понимать дорожные знаки.
Но более всего поражают дети. У них нет иммунитета, но они выросли в шуме. Шум – их родная среда. Когда они играют на игровых автоматах, взрослые не могут понять, куда они целятся, что видят на экране… Но дети игшрают. Играют с шумом. Им хорошо.
Так вот, шум Нуна – даже не метафора. Он существует. Он вокруг нас.
Расскажу одну историю.
Метро. Старушка в расширяющейся кверху фиолетовой шапке окружена со всех сторон молодыми и относительно молодыми людьми в наушниках. Она прислушивается, вглядывается в их лица. Потом громко говорит:
- Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!
Не найдя отклика, выискивает глазами вокруг себя человека без наушников и, обращаясь к нему и кивая на девушку в наушниках, повторяет:
- Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!
Ей никто ничего не отвечает. Тогда она героически вскидывает голову и начинает громко петь высоким пронзительным голосом: “Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек…”
Бабушки уже не ориентируются в нашем шуме. Чтобы не потерять связь с реальностью, им нужны просты знаковые ряды – “Широка страна моя родная”.
Но уже и мы не справляемся с потоками шума. Иногда мозг не выдерживает, начинает сопротивляться – он перестаёт складывать пиксели в образы, звуки в слова. ты всё видешь и слышишь, но ничего не понимаешь.
Интересно, что шума нет в лесу, на природе. Но там нет и информации. Для современного человека мир, жизнь – это информация, поэтому в лесу жизни нет. Лес – мёртв для меня, для многих из нас. Бегство на природу невозможно. Жизнь в шуме превращается в ад. мы бежим сложных информационных потоков и абстрактных мыследвижений. Мы перестаём читать книги, мы не играем в шахматы, мы стараемся не пользоваться словами в нерабочее время… Впрочем, об этом я отдельный пост напишу…
Мы не успеваем разбираться в бесконечных потоках рекламы, новостях… Мы так жаждали новой информации постоянно, что поток стал неуправляемым и бессмысленным. Кто эти люди и что это за вещи? Зачем эти буквы?
Но дети растут в шуме. Нет, они его не понимают. То есть, они, как и мы, не вычленяют из шума заложенные в него мессаджи. Они просто живут в шуме и играют не его смыслами, а им самим. Шум обретает собственную ценность. Яркий, разбивающий пространство на нестыкующиеся друг с другом куски шум. Как раньше небо, как раньше ветер, как раньше вода.
Вечер. Вы заходите в продуктовый магазин и покупаете… что? Продукты? Как бы не так. Вы покупаете мифы.
Долой маскировку
Давайте проведем мысленный эксперимент. Представьте средний современный супермаркет. Убираем из него все, что отвлекает нас от собственно продуктов, так сказать — отводит от них глаза.
Начнем с сообщений о торговых лотереях. Со всех этих «Пришли нам сто ключиков от банки пива «Фигня» и выиграй хреновину для себя и своей девушки». Затем убираем с упаковок лица популярных артистов, футболистов и политиков. Зачем они? В упаковках не футболисты.
Отовсюду, кроме женского белья и колготок, убираем полуобнаженных прекрасных девушек. Эксплуатировать сексуальную неудовлетворенность — это не просто нечестно, это уже где-то за гранью добра и зла. И наконец, надпись на этикетке одного известного сорта пива: «Превосходное пиво из высококачественного сырья». Зачем это? Вы представляете, чтобы на пиве было написано: «Отвратительное газированное пойло из отбросов»? Убираем.
Что осталось? Правдивые надписи, сделанные мелким шрифтом и стыдливо спрятанные в уголок: «Восстановлено из концентрата», «Синтетические ароматизаторы», «Суррогат из рыбы с подсластителем, идентичным натуральному». Увеличиваем кегль шрифта впятеро и гордо выносим на лицевую этикетку.
Готово. Теперь снова заходим в этот универсам. Согласитесь, набор купленных вами продуктов будет отличаться от того, который отправлялся в корзинки вчера. Потому что вчера мы покупали не продукты, а мифы.
Спрос определяет?
Есть такая крылатая фраза: «Спрос определяет предложение». Пожалуй, она верна для небольших предприятий, ввергнутых в стихию свободного рынка. Но крупная корпорация не может позволить потребителю такой роскоши. Владелец маленького кафе может легко поменять ассортимент. Но посмотрим на крупную высокотехнологичную корпорацию. Допустим, она выпускает автомобили. Корпорация не может, выпустив сотню автомобилей и увидев, что их не покупают, резко перестроить свои производственные мощности и начать выпуск того, что хотят потребители. Инженеры, дизайнеры, материаловеды, программисты не разработают новую модель в мгновение ока. Были потрачены огромные средства на разработку станков и роботов, заточенных под выпуск именно этой модели. Поэтому корпорация вынуждена управлять спросом, причем управлять им непрерывно.
Реклама — очень важный момент в этом деле, но далеко не единственный. Еще важнее — формирование в обществе такого настроения, когда существует постоянный спрос на новинки. Новинки вообще, в принципе. «А вы уже пробовали новый стиральный порошок?», «Черт, не апгрейдил комп уже полгода, стыдно!», «В этом сезоне такое уже не носят!» и так далее. С тюбиков с одной и той же зубной пастой годами не убирают блямбу «Новинка!», потому что все новое привлекательно для покупателя. Корпорациям выгодно поддерживать в обществе такие умонастроения: это позволяет им с большой вероятностью рассчитывать на то, что любой новый товар будет неплохо расходиться. Просто потому, что новый. Вот смотрите, iPhone еще никто в руках не держал, а Интернет уже переполнен воплями «Хочу!». Чего хочу-то? Неизвестно. Новинку.
Деться некуда
Кроме того, корпорации всеми доступными им средствами приучают нас тратить. Тратить постоянно. До 50-х годов прошлого века уважением пользовался человек бережливый. Проходить восемь лет в одной паре обуви считалось добродетелью. Сегодня корпорациям выгодно, чтобы у рядового члена общества был инстинкт транжиры. Тот, кто вообще легко отдает деньги, легко отдаст их и за тот товар, который корпорации надо продать.
Но как быть с дорогими товарами, если у потребителя нет сбережений? А просто. Механизм накопления средств сегодня вынесен за пределы нашего кошелька. Куда? Да в те же корпорации. Или в банки. Мы можем взять ссуду или кредит. И не тормозить прогресс.
Да, нами управляют, и трудно придумать, куда от этого деться. В деревню? В непальские горы? Если мы хотим технического прогресса, мы вынуждены со всем этим смириться. Потому что сколько-нибудь высокотехнологичные разработки возможны только средствами крупных корпораций. Они планируют свою работу и руководят нашими потребительскими инстинктами, чтобы эту работу окупить. «Свободный рынок» задействован в этой схеме не слишком сильно. Как и свобода выбора. Она, конечно, есть, но ее гораздо меньше, чем многим кажется. Так уж устроен мир.
Замигал конвертик ICQ. Стучится корреспондентка из одного сибирского города.
— Привет! А вам нужен материал о наших
СПИД-террористах?
— О каких террористах?
В ответ — взволнованный пересказ известной городской легенды о больных СПИДом, которые будто бы ходят со шприцами, наполненными собственной кровью, и заражают исподтишка обывателей.
— А откуда информация?
— Говорят…
За неделю до этого, тоже по ICQ, получили страшный рассказ о приклеенных шляпкой вниз к перилам московских эскалаторов канцелярских кнопках «со СПИДом»…
Откуда берутся эти истории?
Бытие современного человека тревожно. Мало ему постоянного ожидания неприятностей от начальства или правительства, мало ежедневного стресса в часы пик, мало автомобильных пробок и непрекращающегося шума со всех сторон — так еще и наш брат журналист регулярно сливает в его мозг тонны пугающей информации: ГМ-продукты, террористы-смертники, автомобильные катастрофы и заказные убийства окружают нашего современника со всех сторон, сжимая вокруг его головы кольцо смутных повседневных страхов и пугающих сенсаций.
С тревогой надо что-то делать. Никто не способен носить ее в себе долго, она требует выхода. А если поделиться тревогой с ближним, в тебе ее станет меньше — на какое-то время. Но общий уровень тревожности общества только повысится. Этот процесс, похоже, необратим. И бродят наши страхи по миру — из уст в уста, из почты в ICQ, из газеты в чьи-то мозги. Согласно главному правилу народного творчества, которое фольклористы называют «изменчивостью», а в народе прозвали «испорченным телефоном», от человека к человеку тревожные истории изменяются, теряя первоначальный сюжет и приобретая черты легенды. Но современная городская легенда — не сказка. Она — наш отклик на реальность. Может быть, поэтому мы иногда верим ей больше, чем официальным сводкам новостей.
СТРАШНЫЕ БОЛЕЗНИ
Легенда о СПИД-террористах имеет много вариаций. И не все они родились на пустом месте. Кнопки на перилах эскалаторов я видел своими глазами. Не думаю, правда, что они имеют какое-то отношение к ВИЧ-инфицированным гражданам. Просто хулиганство. Рассказывают также об иголках в сидениях кресел в кино и такси. Тоже, конечно, бред. А вот версия о зараженных СПИДом ловеласах обоего пола, ведущих беспорядочную половую жизнь и стремящихся таким образом «отомстить» кому-то (женщинам, мужчинам, геям, всему миру), очень может оказаться правдой. В общем, предохраняйтесь и блюдите себя: не повредит.
Между прочим, до появления СПИДа аналогичные истории рассказывали про сифилис и гепатит.
Про сифилис ходили весьма пикантные истории. Например: одна проститутка заболела сифилисом и решила отомстить всем мужчинам. Она купила много морковки и пошла торговать на рынок. Но каждую морковку перед тем засунула себе во влагалище. Многие, кто купил у нее морковку, потом заболели.
Но самую прекрасную версию о больных мстителях я слышал в возрасте семи лет от своего соседа-шестилетки. Звучала она так: «А сифилисные, которые из диспансера убегают, идут на чей-нибудь огород и все там обкашливают». Только представьте себе эту картину. Разве не красота?
СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ЗАПАС
«Лишь бы не было войны» — фраза, давно ставшая шуткой. Но в каждой шутке есть доля шутки, как говорится. Как иначе объяснить то, что время от времени по стране начинают циркулировать слухи о необходимости срочно закупить как можно больше соли, спичек, сахара, хозяйственного мыла и других продуктов первой необходимости? И ведь казалось, что этот страх остался в советском прошлом. Ан нет — последний всплеск случился буквально в прошлом году. Гигантских очередей, правда, не образовалось, но разговоров было немало. И даже очень скептически настроенные люди, случалось, признавались друг другу по секрету: «Не удержалась сегодня, зашла в магазин и купила три пакета соли и большой коробок спичек — на всякий случай».
ИНЫЕ
Иммигранты из южных республик — еще один источник страхов, а следовательно — и городских легенд.
«Они за бесценок скупают дохлых кур, которые уже начинают заваниваться, вымачивают их в приправе «жидкий дым», а потом делают из них шаурму. Это все знают».
А по Рунету уже год бродит «рассказ очевидца» о том, как один шаурмист был застукан во время мастурбации в соус для шаурмы. В ответ на праведный гнев рассказчика южанин якобы ответил: «А что? Мы все так делаем».
РАЗОБРАЛИ НА ОРГАНЫ
Врачи-убийцы отлавливают ночами бомжей, угощают водкой со снотворным, а через какое-то время несчастный бродяга приходит в себя с шумом в голове и дикой болью в боку. Пока он был в отключке, у него вырезали почку и продали ее в банк органов.
Еще ужаснее звучит вариант этой легенды о потерявшемся в гипермаркете ребенке, который возвращается домой через несколько дней — разумеется, без одной почки. Эта история — выражение сразу двух страхов: перед современной медициной и перед пугающими пространствами гигантских торговых центров.
ЧУЖАЯ КРОВЬ
Один мальчик сильно заболел, и ему понадобилось переливание крови. Естественно, донорами вызвались быть родители. В больнице у них взяли анализ и выяснили, что группа крови мальчика не совпадает ни с группой крови отца, ни с группой крови матери. «Как такое может быть?» — удивились все причастные. «Известно как, — подала голос пожилая техничка, — младенца еще в роддоме перепутали. Растите вы чужое дитя, а ваше теперь неизвестно где. Да и живо ли…»
ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ
В каждом уважающем себя городе непременно есть заброшенные катакомбы, тайные подземные ходы, залы и правительственные бомбоубежища. В них непременно бывал один знакомый сослуживца брата дедушки соседа. Да и вообще — все знают. В России на такие легенды особенно богаты Москва и Санкт-Петербург. Оно и понятно: метро, много старинных зданий, Кремль, Петропавловка…
Метро и само по себе место легендарное. Кто не слышал о тайных линиях, соединяющих Кремль с правительственными дачами? А уж гигантских крыс, иногда выбегающих на станции, многие и сами видели. Да-да. Один мой знакомый лично знаком с коллегой девушки, маму которой одна из этих крыс (размером с собаку!) обнюхивала в час ночи на опустевшей станции Рижская. Вы думаете, почему сотрудники метрополитена и милиционеры, работающие в метро, прикармливают огромных собак, днем тихо дремлющих у турникетов? Ночью эти собаки — их единственная защита от крыс-мутантов.
Но крысы — это еще не самое страшное. Вот в подземку Нью-Йорка, бывает, из городской сливной канализации заползают огромные нильские крокодилы. Ну, эту историю тоже «все знают»: один малограмотный любитель природы купил как-то выводок ящерок, а те сбежали через сливное отверстие ванны и вымахали в гигантских африканских монстров. Да еще и мутировали, само собой…
…И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ
В Днепре обнаружены амазонские пираньи. Один аквариумист выпустил надоевших хищниц в реку. Кровожадные рыбы съели всю местную рыбу, а одного мальчика обглодали до костей.
Узбекский селекционер скрестил крысу с ондатрой. Получился крупный и очень умный зверь, который умеет лазить по деревьям и уничтожает урожай яблок.
Сбежавшая из зоопарка обезьяна приспособилась к русской зиме и ворует у школьников на автобусной остановке пакеты с завтраками.
Где тут реальные события, а где очередные городские легенды? Без стакана правды не найдешь. А со стаканом уже и искать не хочется… Гораздо интереснее прочитать об очередной рыси, атаковавшей жителей Лондона в городском сквере. Это при том, что хищников семейства кошачьих в Англии отродясь не водилось. Но люди ведь просто так врать не станут?
Или вот еще: в одной московской семье родители решили подарить сыну декоративную крысу. Пошли на «Птичку», а им там узбек вместо декоративной продал дикую — из канализации. Она мальчика покусала и убежала. А мальчик потом покрылся пятнами и скоро умер. Его родителей потом увезли в неизвестном направлении, а всю квартиру обработали какой-то химией — до сих пор воняет. Раньше еще дверь была опечатана, но печать мальчишки сорвали. Соседи говорят — это чума. (Нет, это натурально «чума»: тут вам и страшная болезнь, и чужак, и крыса, и подмена, и даже власть в лице таинственной санитарной службы…)
Ну а про афганскую крысу-убийцу, которую талибы-террористы продают ничего не подозревающим россиянам под видом экзотической собачки уже даже как-то и рассказывать неудобно. Наверняка у каждого есть знакомый знакомых знакомых, лично от этого прекрасного животного пострадавший.
ПИТЬ — ВРЕДНО
С алкоголем всегда проблемы: то его нет, то есть, но паленый, то правительство учудило что-то с акцизными марками. Да и вообще, питие — дело тревожное: печень портится, мозги жиром заплывают. Как тут не рождаться легендам?
Например, кто не знает, что последняя цифра в загадочном номере на оборотной стороне этикетки водки завода «Кристалл» означает, в какой партии водка шла через угольный фильтр? И, конечно, надо брать ту бутылку, чей номер заканчивается на единичку, потому что та, где девятка, — чистая сивуха.
А в правление печально памятного топорной антиалкогольной компанией Михаила Сергеевича Горбачева, например, находились люди, которые слышали от знающих товарищей, что в водку по распоряжению ЦК добавляют препараты, вызывающие депрессию. Чтобы алкогольно зависимые граждане, во-первых, напившись, не буянили, а во-вторых, не желали бы пойти за второй. Но привычка оказалась сильнее адской фармакологии. За второй наши люди все равно ходили. А в результате вся страна ушла в мрачный депрессняк и развалилась. И это уже не легенда.
Интересно, занимается ли кто-нибудь в нынешних властных кабинетах анализом свежих городских легенд? Учитывая опыт, следовало бы: нет дыма без огня, а тревоги не возникают на пустом месте.
Опубликовано: “Реакция”, 15-25 января 2007 года
В последнее время распространилась точка зрения, что сатира – это когда смешно, когда Задорнов и тупые американцы. Или когда не американцы, а мы сами тупые, но все равно так смешно и так радостно, что хочется стать еще тупее, лишь бы еще радостнее и смешнее было.
Нет, товарищи, это не сатира – это песнь птицы Феникс. Сладкая сонная песнь, волшебный мед, заставляющий забыть о сплошной ране, именуемой Россия. А сатира – это когда наоборот – содрать все пластыри, не дать вовремя выпить водки и принять тетралгин – и пусть болит, пусть болит сильно, потому что нельзя забывать о боли: боль – сигнал о структурных нарушениях в системе жизнеобеспечения, и, если, потешаясь над славными тупыми американцами, забыть о собственных ранах, недолго и дуба дать.
Господа, которые называют себя русскими патриотами, не любят настоящих сатириков, тех, которые сдирают пластыри и перехватывают руку, несущую ко рту стакан с медом забвения, тех, которые фотографируют синие язвы на спине и черные пальцы на ногах больного и показывают ему снимки. Мол, не надо убеждать себя, что это похмелье, вали к доктору, а то так и подохнешь, пялясь на лыбящиеся телеголовы. Не любят сатириков и вообще реалистов господа патриоты за то, что те, мол, высмеивают и очерняют русский народ. Упор делается на слове “русский”: “Вам дураки, сволочи и алкоголики не нравятся, а ведь это русские дураки, русские сволочи и русские алкоголики!” И на основании этого патриоты реалистов немедленно обзывают русофобами и обиженно отворачиваются. Салтыкова-Щедрина вот примерно в этом же обвинять любят посмертно. Дескать, взял все русское общество, да от царя до последнего обывателя грязью и полил со всем ему, обществу, присным: с обычаями, с государством, привычками и вожделеньями. Полноте! Так и вспоминается поговорка про зеркало и рожу. Больно осознавать, что так все и есть? Приятнее указывать, что у европейцев и американцев неправильно? Да какое, черт возьми, дело русскому писателю до европейских неустройств, когда он русский, живет в России и среди русских? И почему вы думаете о каждом, кто указывает на недостатки и неурядицы, что он именно смеется над ними (над вами)? Вот слова самого Щедрина по поводу “Истории одного города”: “Изображая жизнь, находящуюся под игом безумия, я рассчитывал на возбуждение в читателе горького чувства, а отнюдь не веселонравия”.
Но и тут господа лжепатриоты находят, в чем обвинить великого человека, а заодно и всех, кто поступает подобным образом. Ах, говорят они, гад, всю русскую историю, мол, представил так, чтобы она у русских людей только горькие чувства вызывала. Написал лживо, что и гордиться людям русским нечем – мол, не великая у них история, а срам один да глупость сплошная. Тут, конечно, необходимо напомнить прописную истину о том, что реализм – это изображение типичных характеров в типических же обстоятельствах. Щедринские характеры именно таковы, а история (напомним – весьма условная) – только оправа для лучшего их сияния. Грубо говоря, речь вовсе не шла о русской истории. “Не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, – пишет и сам Щедрин, – сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною”.
Направил, кстати, Щедрин метко – до сих пор попадает. Может быть, именно поэтому так не любят его декларативные патриоты? Они же, как правило, консерваторы, двигаться не желают, хотят стоять, где и тысячу лет стояли, а не выходит: место пристреляно, то по ребрам попадает, то по органчику. То есть надо или куда-то идти, или постараться неприятный раздражитель убрать. Но тогда, конечно, Салтыковым дело не ограничится: обличение русских пороков – чуть не основная задача вообще почти всей русской литературы. Придется чохом убрать всю русскую классику. Остаться в обществе любимых русских дураков. Дурак нам, глуповцам, родней и приятней, а если дюже сильно дурить станет, пришлют команду и все уладится.
Почему романы “Похороны кузнечика” Николая Кононова, “Парфюмер” Патрика Зюскинда и “Четвёртый круг” Зорана Живковича – говно?
Потому что это пошло и примитивно – оседлать один броский концепт и ехать на нём по прямой от первой страницы до последней.
Хоть сколько-нибудь пристойно владея языком, можно легко схватиться, как, например, Федерико Андахази, за клитор и пиздеть про этот клитор двести пятьдесят страниц. И тупому читателю будет интересно. Почему? Потому что про клитор и красивыми словами. Клитор – это интересно, а красивые слова – приятно. Но то тупому читателю. А нормальному? Так, про клитор понятно, а дальше что? Опять про клитор? А? И тут тоже? И до сих пор? Э, чувак, я понимаю, тебе нужно бабло, но ведь за бабло надо работать!
Таким же образом Кононов топчется на смерти бабушки, Зюскинд – на обонянии, Живкович – вот уж ваще позорище – на круге.
И если впечатлительного и не очень умного человека и впрямь может сильно торкнуть чья-то смерть, т.е. он хоть и топчется на одном пятачке тупо, но делает это, по крайней мере, искренне, то топтать нюх и уж тем паче круг… за это надо отбирать все пишущие предметы, включая компьютер и зубную пасту.
Потому что, извините, ну – круг? И хуле?
Умерла так умерла. И плюхаться в соплях, мокроте и собственной брезгливости десяток страниц подряд, сто раз подряд рассказывать, как мама шла к шкафу за полотенцем… Это, друзья мои, не литература. Это хуйня какая-то. Спасибо.
1.
Несколько лет назад мы с товарищами торжественно похоронили постмодернизм и стали искать, извините за выражение, новую парадигму. Некоторые нашли. Примечательно, что новые эти самые парадигмы насквозь прошиты либо очень старыми лозунгами – теми самыми, девальвацией которых занимался советско-российский постмодернизм 90-х, или другими, но очень похожими: дореволюционными, западными, новыми российскими, по сути своей ничем от старых не отличающимися. Вообще, все лозунги похожи один на другой – все они ущербны по определению: невозможно ни одну социальную проблему объяснить одним-тремя словами, невозможно и решение её сформулировать в трёх словах. Иные недотеоретики скажут, что за каждым словом лозунга – бездны смысла, контекст, что лозунг – это только вершина айсберга-дискурса… Так вот то-то и оно, что айсберга. Все эти смыслы (sic! именно во множественном числе) сокрыты под тёмною водой, для каждого свои и для постороннего неочевидны. А уж для простого человека, привыкшего слышать ровно то, что ему говорят, и вовсе отсутствуют. Ещё лозунгам свойственно превращаться в иконы (кстати, лозунг – это условно, он может быть и иконическим, т.е. изображением, например – лик Христа, известный трафарет Че Гевары etc.) и противиться критичному себя восприятию. Потому что “как же можно! святое!” Святым или, как минимум, неприкосновенным, у нас становится каждый чих. Сейчас этому способствует ещё и зараза политкорректности. А в последнее время ещё и пресловутый закон по борьбе с экстремизмом. И если над некоторыми иконами советского времени позднесоветский и постсоветский постмодернизм потрудился изрядно, то над новыми иконами ещё трудиться и трудиться… И ладно ещё новыми! Под дудку политкорректности и пообвыкшись с новыми лозунгами мы снова привыкли к лозунгам и иконам как таковым, они перестали резать нам слух и восприниматься как дефолтно лживые. Уже ползут из своих гробов на свет божий и разные давно переваренные и трижды выблеванные универсальные заклинания. А вслед за ними из своего гробика встаёт и постмодернизм: у него опять есть работа – помещать лозунги и иконы в непривычный для них контекст, сталкивать их лбами, показывать людям их пустоту, призывать производителей дискурса говорить с нами не как салтыковский органчик, а словами, не отвечать нам на все вопросы одним словом, но слышать эти вопросы, анализировать их, думать… стараться видеть реальность, в конце концов… Пока есть “святое”, пока за слово могут убить, посадить и т.п., у постмодернизма есть работа. [...]
В старых советских фильмах и книгах случался такой персонаж — писатель или известный журналист Центральной Газеты в творческой командировке в глуши: на заводе посреди Степи, в совхозе посреди Говна, в шахте посреди Земли, в самолёте посреди Небес. Его туда послал народ в лице Союза Писателей или Журналистов, чтобы он вжился, прожил, пережил и написал бы так про свой народ, чтобы народ прочитал и сказал: «Да, это я».
В одном таком чёрно-белом произведении киноискусства в диких степях стоит сталеплавильный комбинат, который должен дать Рекордную Плавку. Собственно, он даёт её каждый день, но каждая следующая плавка должна бить собой предыдущую. А ведь есть ещё и далёкий Харьков, в котором тоже Идут На Рекорд, и поэтому расслабляться нельзя. А по слухам, есть ещё где-то за океаном Детройт. И если уж вдруг этот самый Детройт выплавит больше, чем мы (или хотя бы чем Харьков), мы вообще не сможем смотреть в глаза родной партии, родному правительству, отцу-ветерану, матери-героине и сестрёнке с бантиками и октябрятской звёздочкой на застиранной блузке. Люд на комбинате молодой, мобильный, примчавшийся со всех концов Великой Социалистической Державы — поднимать в чистом поле социалистическую индустрию и возводить вокруг неё город. И индустрия вовсю уже цветёт и работает, а города пока — десяток бараков да редакция местной многотиражки, в которую часто пишет один из героев фильма — целеустремлённый юноша с огнём в глазах и непослушными вихрами на голове.
И вот в это пышущее кипящей сталью и юной кровью степное железное сердце должен приехать Известный Писатель/Журналист. Его готовятся встречать. О нём говорят, о нём думают. Ведь если раньше в центральных газетах об их трудовом подвиге сообщали одной строчкой — «Трудовой подвиг тружеников социалистического труда — бабабамский трамкомбинат выплавил рекордное количество стали!» — то теперь приедет наблюдательный и умный человек, Писатель, он будет жить среди нас, он будет смотреть, видеть, чувствовать с нами, есть с нами за одним столом… уж он-то теперь напишет о нас, напишет так, что страна узнает своих героев, нас, как знаем нас мы сами, и это будет, конечно же, справедливо и правильно. Особенно Писателя-Журналиста ждёт мальчик, сотрудничающий в многотиражке. Он ждёт его, как юный увлеченный кузнец ждал бы, наверное, самого Гефеста. Он даже толком не знает, чего он больше хочет — приобщиться Секретов Мастерства или просто увидеть Писателя, постоять с ним под одним солнцем… И вот писатель приезжает.
Едва выйдя из принесшего его транспортного средства, он видит, в Какую Глушь его занесло, и надевает на своё тотальное разочарование воображаемое рубище смирения. Писателя встречают. Простые рабочие и ИТРы радуются ему, как обрадовались бы, наверное, тут любому новому человеку, а нерадостность самого гостя относят на счёт понятной утомлённости долгим переездом… Но юноша из многотиражки начинает беспокоиться. Вот, Писателя ведут в гостиницу, он, увидев ещё издали дощатый сарайчик с вывеской, грустно замечает, что «ресторана, конечно, нет», и спрашивает у одного из сопровождающих, кто отметит ему командировку… Но он не впивается цепким взглядом в гладкие и щетинистые молодые щёки тех, кто идёт с ним рядом, он не следит за движениями их лицевых мышц, не перехватывает взоров, не пытается удержать рукопожатия лишнюю секунду, чтобы прочувствовать его искренность, и — главное — мы идём уже пять минут, а он за всё это время не спросил, сколько мы сегодня выплавили! Он даже не посмотрел в сторону комбината. А когда один из встречавших предложил ему свою помощь в несении чемоданов, Журналист Центральной Газеты ответил: «Да, любезный…».
Юноша из многотиражки поражён. Он пытается успокоить себя, думая о трудной дороге, об усталости… Но будто большую мокрую грязную тряпку бросили на его огонь. Он оставляет Писателя с его кислой миной в «гостинице» и уходит разбираться со своими терзаниями.
А Писателю скучно. Он сидит на койке и смотрит в угол.
На следующий день он идёт на комбинат, смотрит на огромные бессмысленные ковши, отмечает всеобщий энтузиазм, да, такой же скучный однообразный всеобщий энтузиазм, как и везде, смотрит на график производственных показателей, такой же, как и везде, и возвращается в гостиницу. Юноша недоумевает: почему? почему этот человек ни с кем даже не поговорил? почему не спросил о причинах, побудивших стольких людей всё бросить и приехать сюда, об ожиданиях, о мечтах, о социалистических обязательствах? Друзья успокаивают юношу: «Это же такой человек! Не боись! Ему и смотреть не надо — он и так уже всё знает. Видел, как он о других писал? Вот, и о нас так же напишет, не сомневайся…» И юноша уже не сомневается. Да, Писатель напишет о них так же, как и обо всех других. Он вообще обо всех пишет одинаково. А юноша не замечал этого, потому что речь шла о других, но они-то не другие! Он бежит к Писателю в гостиницу, а тот, скучая и страдая, сидит у окошка с блокнотом, замечает юношу и спрашивает: «Может быть, так написать: «Труженики эмского комбината героически…». И юноша вскипает, его огонь вспыхивает и в момент уничтожает грязную мокрую тряпку, юноша начинает говорить всё, что думает,— с жаром, сияя очами и размахивая руками с совсем не металлургическими пальцами. Писатель слушает это словесное пламя, но не горит в нём. Ему одновременно и стыдно, и скучно.
Рекордную плавку, конечно, опять дали. Мальчик написал об этом в свою многотиражку, Писатель — в свою Центральную Газету, но все труженики, прочитав обе заметки, будто сказали, что, вот, здесь настоящее, а здесь нет. Ну, и т.п.
Так вот. Я о чём. Я о том, что сценарий этого замечательного фильма, думаю, написал не пламенный мальчик, а как раз тот самый скучающий писатель в творческой командировке. Я думаю, что и не было никакого мальчика. В творческой командировке писатель сталкивается с чуждой непонятной средой, и на фоне всего этого становится особенно понятен сам себе. Из всего, что он видит, слышит и чувствует здесь, понятнее и ближе всего ему он сам. Но задача-то перед ним стоит — написать именно об этом чуждом, непонятном и — по большому счету — неинтересном. Писать о неинтересном без интереса — нельзя: это никому не нужно, нужна глубина понимания и т. п. Что же делать? И автор выстраивает в себе альтернативное лицо, представляет себе себя, но такого, которому интересно, который болеет за требующее описания дело. Иногда для этого следует лишь вспомнить себя в молодости, себя раннего, не разочаровавшегося и не уставшего, себя горящего и устремлённого. Пусть он уже не чувствует и не думает так, но он помнит, как он так чувствовал и так думал. И может взглянуть как своими тогдашними глазами на себя теперешнего, так и своими теперешними на себя тогдашнего. И именно эти взгляды в конечном произведении получаются самыми правдивыми. А плавки? А что плавки? Ну, упомянем торжественно выезжающие ковши, подметим пару бытовых конфликтов, нарисуем ходульного мудрого начальника (чтобы одобрили реально ходульные и немудрые начальники, да, они на самом деле такие), сделаем, чтобы бригада передовиков воспитывала разгильдяя… Но это всё туфта, задание. Подлинный смысл творческой командировки — в столкновении с самим собой. И чем более чуждая среда окружает автора, чем ему тяжелее и неприятнее, тем лучше он видит себя, тем больше смысла в такой командировке. А ведь только познавая себя, автор может помочь своему читателю сделать то же.
В идеале для писателя вся жизнь должна быть творческой командировкой. Т. е., если вдруг начинаешь чувствовать себя где-то дома, пора сниматься с места и ехать (идти, лететь, устраиваться на работу, влюбляться, жениться, записываться добровольцем) в чуждое. Это позволяет не привыкать к себе, не переставать слышать и видеть, не расслабляться. А чтобы конфликт с окружением был полнее, чтобы отчуждение чувствовалось каждой клеточкой, надо не просто присутствовать, но участвовать. С отвращением подметать улицы, с отвращением сидеть за библиотечной стойкой, с отвращением строчить репортажики в газетку, с отвращением придумывать рекламные ролики, с ненавистью разгружать у ларька «Газель» с водкой. А как только начинаешь привыкать — подыскивать себе новое место: потому что если ты привык к себе, значит, ты чувствуешь себя штампами и думаешь о себе клише. Это профессиональное умирание. Пора ехать в творческую командировку.
На книгу Чак Паланик. Невидимки. – М.: АСТ, Транзиткнига, 2004
Герой – это не человек. Его достоинство сродни божественному. Литературный герой – не исключение. Даже если автор стремится быть реалистом. Просто, выделяя какие-то – даже «типические» – черты, он превращает их в подобие божественных атрибутов. Боги – убоги. У них нет сложного человеческого характера, нет привычек, нет множества тех мелких черт, что делают человека полноценным. Несчастные сверхсущества довольствуются примитивным набором эпитетов и атрибутов. Так и герои. В литературе глупой, примитивной, они сходны именно с полубожественными героями и богами древности – они сверхпроницательны, мегасильны, суперудачливы, гиперсексуальны. В книжках реалистичных, качественных, как правило, больше деталей, но, если разобраться, ни одна из этих деталей не так сложна и извилиста, как в жизни. Атрибуты божества реалистической литературы всего лишь более многочисленны и не столь сокрушительны. Как ни странно, иной статист человечнее героя: его две-три мелкие упомянутые черты недостаточно его уродуют, а всё остальное читательские мозги заполняют собственным представлением об именно человеке. Заполнить героя сложнее: не всыпать горсть бисера в паз, заткнутый чугунной доской. Чем больше автор старается «прописать» героя – тем больше уродливых грубых шрамов он наносит на читательское представление о человеке, тем бесчеловечнее (божественнее) становится рисуемое им существо.
При всём описанном литература – важнейший культурообразующий элемент. Именно поэтому люди книжной культуры (читать-писать) людям культуры естественной (чистить зубы, тепло одеваться, полоть грядки) кажутся одновременно и чем-то величественным, божественно недоступным, и убогим, жалким, не приспособленным к настоящей жизни. Точнее – казались. Герои не слишком влияли на людей естественной культуры раньше, потому что книг те не читали, а ходить в кино не всегда была возможность. Разве в детстве, но детство и само по себе состояние божественное.
Теперь же случился сдвиг. Люди книжной культуры научили людей культуры естественной читать, но, так и не заставив тех раскрыть книгу, вывели оттуда героя наружу – в массовое кино, глянцевые журналы, рекламу. Окончательно переселившись на вымышленный Олимп потеряв общий язык с теми, кто живёт возле реального огорода, «книжники» решили преобразить «народ» быстро. И если их собственная героизация (обожествление) длилась тысячелетия и шла относительно тонко, на «естественных» в сжатые сроки был брошен невероятный корпус блестящих огромных букв, формирующих божественные атрибуты в самом глупом и грубом их проявлении – супер, гипер, шары и прямые линии, Эдем. «Читающие» давно уже освоили реализм, их боги более или менее антропоморфны, и пусть их «тонкие» чувства рвутся при самом поверхностном анализе, но это хотя бы похоже, хоть и не годится для жизни («ах, начиталась девушка романов!..»). Героика рекламы и глянца – героика чистейшей божественности (деталям тут просто нет места): Кришна (все бабы – твои!), Афродита (ты самая красивая!) и т.п. Но у каждого древнего божества есть заалтарный лик, постоянно напоминающий жрецам о том, что с точки зрения человека бог – это урод, чудовище, за его прекрасной внешностью скрываются первобытный ужас, половая амбивалентность и клыки тотемического животного. И всё это – жёсткий культурообразующий дискурс для масс. В результате почти у каждого «простого» человека растут воображаемые клыки и два-три набора разных половых органов, и с каждым следующим поколением мы подходим ближе к мигу, когда этот человек пойдёт к хирургу – вживлять себе настоящую челюсть собаки.
Пока всё в уме, в подсознании, в боковом зрении.
Талантливые литераторы, оправдывая предназначение литературы как способа познания действительности, стараются отразить сегодняшнюю запредельную реальность. В силу того, что у автора нет возможности изобразить современность реально, он делает это реалистично, то есть – и нынешних богоподбных неуклюжих штриховых людей упрощает. В результате получаем качественную реалистическую литературу с чудовищными древними божествами в качестве действующих лиц. Таков парадокс нынешней литературной ситуации. «Невидимки» Паланика – именно такая литература. Его герои двуполы, их тела трансформируются, они одновременно ужасны и невыносимо прекрасны, они порождают друг друга посредством образа на журнальной обложке, убивают себя и остаются живы, питаются почти только нектаром (наркотиками и гормонами) и ощущают себя выше, много выше копошащихся вокруг человеков. Красивая девушка без нижней челюсти, с сухим языком, свободно висящим под зарубцевавшимся по краям горлом, прекрасная принцесса с членом в штанах и слезливый женоподобный полицейский, обретённый в багажнике с серебряными кубками и поглощающий одновременно женские и мужские гормоны – таковы герои нашего времени. Они любят друг друга, как могут любить только боги, и они совершенны уродливым божественным совершенством. И именно им будут подражать растущие дети нынешнего книжного поколения – богам-ублюдкам поколения без-книжного, рекламного, усечённого, бесчелюстного… Мы станем родителями дивных существ, но узрев, до чего они дивные, мы, думаю, не раз содрогнёмся.
Отныне все мы будем не те.
Слишком многое происходит в последнее время. Слишком о многом приходится думать, слишком незыблемые вещи переосмысливать. А тут ещё Дуглас Коупленд со своим романом “Эй, Нострадамус!”…
Многие любят говорить о книгах, которые “изменили их жизнь”, “стали вехами”… “Эй, Нострадамус!” – книга, которая изменила меня. И стала вехой. Это случилось вчера вечером.
Дуглас Коупленд – очень талантливый автор. Я давно об этом знаю, его Дженерейшен Икс очень мне понравилась. “Нострадамуса” я брал в ларьке, рассчитывая, примерно, на такой же уровень ощущений. Но с первых же страниц Коупленд будто бритвой стал водить по всем нервам, а в мозг засунул деревянную ложку и всё там очень грубо перемешал.
От этой книжки невозможно оторваться. Только когда вдруг начинаются намёки на какую-то мистику, хочется вдруг всё бросить – выбросить книжку в ближайшую урну – но понимаешь, что не может такой автор позволить себе подобного дерьма – и точно – через несколько страниц всё реалистично и материалистично разрешается.
Когда прочитываешь последнюю страницу, всё тело трясёт. И хочется немедленно измениться, стать другим, жить иначе, но об этом стесняешься даже думать, потому что слишком уж пафосно звучит, а всё пафосное мы давно уже не можем не считать фальшивым.
Книга Коупленда пропитана кровью, бессмыслицей и медленным, тяжёлым, болезненным, без потери сознания умиранием Бога.
Считается, что страшное количество трупов и огромное число вообще шокирующих, экстремальных вещей в современном искусстве существует потому, что до современного читателя-зрителя иначе не достучаться. Этот читатель-зритель ко многому привык, а потому, если герой не валит из вертолётной многоствольной автоматической пушки сотни врагов, если не показано в деталях, как разлетаются в брызги их черепа, то современный зритель и вообще ничего не увидит и не почувствует… Но, как правило, пулемётные очереди стучатся в лоб читателя только с одной целью – побудить его расстаться с некоторым количеством денег… Все эти мясорубки не несут в себе совершенно никакого послания, кроме разве утверждения пошлости и шаблонности… Коупленд не таков. Над смертями в романе “Эй, Нострадамус!” (их там предостаточно) можно много рассуждать, сопоставлять их, сравнивать отношение к разным смертям одних и тех же героев, думать о ценности человеческой жизни и т.п. – личное и малопродуктивное дело каждого. Думается, Коупленд тоже убивает детей, чтобы прорваться сквозь толстую кожу своих читателей. Он прорывается. Но что он хочет сделать с нашим мясом? С нашими нервами? Ведь не просто же поковырять ножичком! Я просто чувствую, что он хочет чего-то другого. И не просто показать реальность. Я бы мог сказать, что Коупленд ищет Бога, если бы он не пиздил его с ещё большей жестокостью и методичностью, чем детей, которых он расстреливал в школьной столовой с помощью троих придурков… Он ищет выход из Бога? Да нет… Не чувствуется, чтобы с этим у него были какие-то проблемы… Иногда кажется, что он убеждает нас: “Богу пиздец, братцы. Надо иметь силу это признать и не тулить пластырь в пустоту… и жить… Жить так, будто бы ничего не случилось. Человечество слишком долго справляет поминки по умершему. Пора трезветь и жить дальше. Нет смысла ставить у головного места пустой стакан, накрытый краюхой, но надо работать, надо рожать детей, надо любить друг друга, надо жить. И тогда, хоть его и нет уже с нами, то хорошее, что связано с ним, продолжится в нас…” “Бог нигде. Бог сейчас здесь” – пишет одна из героинь “Нострадамуса” перед самой смертью… В каком-то смысле все мы, вся современная цивилизация – дети Бога, его наследники, порождение связанных с ним дискурсов, ЕГО СЛОВА. И как бы ни гнобили его, сколько бы ни изгоняли отовсюду, предварительно ухуярив по коленке канделябром, мы – образ и подобие его. И стараясь вытеснить из своей жизни всю мерзость и глупость Бога, не стоит увлекаться: его благость и праведность хорошо бы оставить при себе. И тогда не умрём, но изменимся. И даже пережрав какой-то случайной наркоты, ввязавшись в передрягу с фальшивыми деньгами и заблудившись на много месяцев в незнакомом лесу, мы будем иметь шанс вернуться к себе, к тому, что в нас есть человеческого, к разуму…
Бред.
Это не адекватная интерпретация, а просто эмоциональный гон… Но одно точно – эта книга будит. И будоражит. Прочитав её, не получаешь никаких инструкций, но уже не чувствуешь за собой права оставаться прежним. Мир яснее открывается как путь без дороги.
А вообще это книга о любви.
Сетуя на функциональную безграмотность клиентов, коллег и прочих современников, вовлечённых так или иначе во взаимодействие с продуктами научно-технического прогресса, рассуждая о преимуществах и недостатках тех или иных программных продуктов и электронных систем, мечтая о “сингулярности” и “трансчеловечестве” или даже буднично планируя рекламную стратегию и тактику какого-нибудь “брэнда” или “политика”, специалисты, стоящие сегодня у всё менее локальных рулей цивилизации, всё реже и реже реально учитывают в своих мыслях тех, кто отстал… хочется сказать: тех, кто отстал навсегда. Иногда, правда, говорят об увеличении разрыва между “интеллектуальной элитой” и “простыми смертными”, ставя, между делом, вопрос “что с этим делать?”, но из дальнейших рассуждений, как правило, становится ясно, что представителям “интеллектуальной элиты” глубоко плевать, на то, “что с этим делать”, т.к., ставя вопрос, ответить на него они даже не пытаются.
Между тем, следует задуматься: а об отставании ли вообще идёт речь? О разрыве ли? Отставание возможно только при движении в одну сторону, к более-менее сходным целям. Разрыв возникает в ранее единой ткани. А была ли когда-нибудь эта ткань единой? Существует ли хотя бы смутное единство целей у тех, кто считает себя авангардом, и у тех, кого считающие себя авангардом считают отставшими?
Несколько крайних примеров.
В новом большом красивом светлом фирменном магазине молочного комбината под ноги стоящим в очереди людям кидается мальчик лет десяти, проползает по-пластунски между чужими сапогами и ботинками и начинает тоненькой палочкой шерудить под прилавком, выгребая оттуда оброненную покупателями и продавцами мелочь. Он совершенно не обращает внимания на окружающих людей. Его взгляд ни разу не встречается с чьим-то ещё взглядом. Он воспринимает окружающих его людей как природное явление, как просто объекты, из которых иногда вываливается нужная ему мелочь. Только когда он набирает количество мелочи, достаточное для покупки еды, у него включается механизм социального взаимодействия – на секунды. Получив от продавщицы сырок, он опять наглухо выключается из чуждого ему социума.
Как случились первые заморозки, с тех пор почти каждый день, идя на работу, встречаю мужичка, собирающего рябину. У него лопатообразная с проседью борода, жамканая линялая ушанка из некогда замечательного кота, потёртый тулупчик, сапоги и отшлифованный до блеска, видимо, ладонями, тёмный деревянный посох с торчащим на конце небольшим, из гвоздочка, крючком, которым он аккуратно, со знанием подцепляет рябиновые грозди. Ходит он, абсолютно не замечая тротуары, газоны и бордюры. Т.е., не так, как и многие из нас, которые плевать хотели на всякие эти правила, границы и установления, нет, – у него нет необходимости плевать, так как нету самих установлений, он не “пишет по линованной бумаге поперёк, назло”, а просто не видит линий, как представители иных народов не слышат разницы между твёрдыми и мягкими согласными звуками или не различают оттенков цвета. В его культуре, в его цивилизации не существует тротуаров, как чего-то, по чему принято ходить, и газонов, по которым ходить не принято.
Полный мужчина ежедневно ковыряется на небольшой грядке, разбитой под балконами многоэтажного панельного дома и обнесённой живой изгородью из ежевики, и становится с граблями на её защиту, когда соседи с первого этажа, желающие пристроить ещё одну комнату к родовому гнезду, начинают расчищать стройплощадку.
Пытающейся утихомирить его соседке он выкрикивает возмущенно: “А как я без грядки?! Петрушку-лук я где брать буду?! Как я без зелени буду, а?!” Слово “купить” в сочетании со словом “зелень” не приходит в его голову: в его мире зелень не продают и не покупают. Вопросы собственности на землю в его мире решаются тоже без всяких конституций и кодексов (и слов таких нету): он первый захватил эту землю и обрабатывает её, поэтому это его земля.
Деревенская девушка в городской школе модельеров жалуется соученице: “Скучно здесь так… Дома куры, гуси, огород, сестричка… А тут я домой приду, уроки сделаю и, если заказов нету, си-ижу просто на стуле, пока спать не захочется… А на улицу нельзя: там курят, парни глупости говорят… Увидит кто с ними – ещё подумают, что я гулящая… Как потом замуж выходить?.. Скорее бы уже выучиться да домой…” Соученица спрашивает: “А телевизор не смотришь?” “Нет, – говорит, – Что там смотреть? Там же нет ничего, глупости одни…”
Два маленьких ханурика в яру у кооперативных гаражей жарят на велосипедных спицах голубей и пекут яблоки.
Вот.
А главный редактор журнала “Искусство кино” Даниил Борисович Дондурей в это же время, сначала на семинаре ОГИ и “Открытой России” “Ответственность текста”, а потом ещё в телепередаче “Времена”, улыбаясь, говорит о том, что “сегодня без телевидения невозможен терроризм, невозможна экономика, невозможно государство”, что “телевидение формирует сознание народа”, что это “универсальный инструмент влияния” (за буквальную точность цитат не ручаюсь: не стенографировал)…
А мне это всё напоминает знаменитый рассказ Кафки о строительстве Великой китайской стены… А ещё об инженерах… Понятно, что я описал именно крайние случаи. Но крайние не значит редкие. И ещё – не на самом краю, но у самого этого края – немалая часть населения России. И опять – край ли это вообще? Стремятся ли эти люди к правовому государству? К торжеству глобализации? К свободе слова? К трансчеловечеству, прости господи, и “сингулярности”? Ощущают ли они себя отставшими? Мне кажется, что нет. Это не хвост цивилизации – это другая цивилизация или, если хотите, другие цивилизации. Что-то есть в этом от кастовости. Попытки затянуть этих людей к чужому счастью электронной рукой плодят уродов. Те из них, кто поддаётся заразе, превращаются в ужас той цивилизации, которая бездумно всасывает их внутрь себя. Я имею возможность этот ужас наблюдать в непосредственной близости и ответственно заявляю, что ни люди эти не становятся счастливее от столкновения с культурой высоких технологий, ни уж, тем более, культура эта ничего не выигрывает от странной противоестественной любви к ним.
Экстенсивно-количественный путь упорно не желает приводить к качеству. Правительственные программы, в соответствии с которыми каждую сельскую школу и сельскую библиотеку необходимо начинить компьютерами, дают мало толку. Вы видели компьютеры, мониторы которых закрыты ситцевой занавесочкой с вышитыми крестиком петухами? Зайдите в сельскую библиотеку и посмотрите.
Чёрт, я не говорю, что прогресс должен быть остановлен, а школы и библиотеки надо закрыть, нет, конечно. Но надо реально смотреть на вещи.
Если в обществе собирателей, охотников, примитивных животноводов и земледельцев объявить демократию, принять конституцию, снабдить каждого компьютером, телевизором и оптоволоконным кабелем, это общество не станет в тот же момент развитым по понятиям того, кто его всем этим снабдил. Хотя он и может себя в этом некоторое время убеждать. Пока не попадёт под нож к хирургу из собирателей или – проще – не станет работать в одном коллективе с десятком-другим охотников и земледельцев.
Великая стена, конечно, строится, шахта работает, а бой, так или иначе, проходит, но работа “рекламы”, “избирательных технологий” и многие другие современные мифологии в реальности напоминают того полковника из “Войны и мира”, который придумал план сражения, а потом сам себя убедил, что более-менее по его плану оно и прошло.
Хрен. Голова уже гудит, чёрт… Буквы с клавиш стёрлись, промахиваюсь иногда…
Так вот, хрен.
Девочка-модельер всё ещё просто сидит, пока не захочет спать, а дедулька в кошачьей шапке собирает рябину.
И на них никакое телевидение не действует, хотя бы потому, что телевидение делают люди, не понимающие их языка. Я уж не говорю о компьютерах и – это тоже важно – о праве.
И это, повторюсь, не разрыв. Это соседний мир. Между мирами есть естественные шлюзы, сквозь которые проходит нормальный обмен продуктами. Попытка просто грубо стереть границы и перетянуть всех по, условно, эту сторону приводит к противоестественному смешению. Полезен ли такой коктейль?
Лично я считаю, что нет. Считаю, основываясь и на логике, и на опыте. Как минимум, вреда от этого пойла больше, чем пользы.
И – последнее – когда пьёшь, полезно знать, что именно ты пьёшь. Хотя бы примерно. И если в твоём коктейле собиратель, просто вредно считать его, например, средним классом, или, допустим, электоратом… Короче, не поднять ли тут кое-кому веки?
19.11.2002
Он то смеётся, то плачет. Он экстатический ребёнок. Его родители не считают нужным дать ему возможность использовать так или иначе разум. Они просто не думают об этом. Они вообще не думают. Ему дают любимую конфету – он рад, организм вырабатывает эндорфины – экстатическое состояние. Ему покупают игрушку (ему очень часто покупают однообразные примитивные игрушки) – он рад до безумия – экстатическое состояние. Его родителям лишь на миг показалось, что его действия не соответствуют их представлениям о правильном – на него начинают резко и внезапно орать, его бьют по ягодицам и голове, он пугается, кричит и выбрасывает в кровь дозу адреналина – тоже в некотором роде экстатическое состояние.
Он пытается думать и творить вокруг себя мир. Но в силу возраста и пока ещё иного, чем у родителей, опыта он делает это не по их шаблонам, и они прерывают обидно и резко, они отбирают его калам, становящийся в их привычных руках обычным цветным карандашом. Они не объясняют. Т.е., они могут полагать, что объясняют, но на деле они только озвучивают свои мифы – не его мифы. Они наказывают и запрещают или сразу дают своё – положенное – решение. Попытка думания пресекается неожиданным решением (радость, экстатическое) или ещё более неожиданным горем (слёзы, катарсис, полный экстаз).
Его оберегают от болезней и от труда, но от первого могут только лечить, второе же чаще предупреждают. Он не знает обязанностей и до изрядного возраста не представляет смысла веника или денег. Когда он, играя, пытается выполнить действительную работу, у него отбирают орудия неположенного ему труда, лишая возможности приобретения навыков и снова ввергая в горе.
Его жизнь – непрекращающийся карнавал, не предвещающий последующего великого поста. Праздник, перемежающийся похоронами, но не буднями. А между тем, пост наступает. И пост воистину великий и длительный. Это жизнь взрослого человека, время, не изобилующее подарками, смехом и не предполагающее постоянного экстаза. Экстатический ребёнок не взрослеет, но приобретает статус взрослого человека. Появляются обязанности, исполнение которых часто требует разума и спокойствия. А он не привык. Он не научился думать и любое состояние, не сопровождающееся выбросами эндорфинов или адреналина, воспринимает, как наркоман ломку. Мир меркнет неожиданно (его ведь даже не предупредили), быстро и непоправимо.
Он не принимает необратимость. У него не возникает вопроса о необратимости. Его не научили ставить вопросы. Он чувствует себя плохо и помнит, отчего ему бывает хорошо. Раньше источником, дающим экстаз, были родители, но они удалились. Они не покупают уже игрушек и не щекочут до страшного захлёбывающегося смеха, переходящего в неистовые рыдания. Они, правда, ещё пытаются запрещать и навязывать, но это уже не даёт прежнего трагического эффекта: их шаблоны – уже и его шаблоны, их повторение приобретает бессмысленность выродившегося в традицию ритуала. Он кивает. Выполнение обязанностей воспринимается как сплошное и регулярное горе, но оно лишь в первые несколько столкновений имеет катарсические последствия. После, в силу именно регулярности и ожидаемости, оно остаётся горем, но становится тягучим и серым, затирая в пёстрой ткани прежнего карнавала всё больше узоров. Оставшиеся клочки он пытается сохранить пёстрыми. Он хочет много смеяться и потому смотрит смешащие телепрограммы и с жадностью выслушивает анекдоты. Он пытается снова приблизиться к родителям, но та близость уже невозможна, эмоциональное и ритуальное отчуждение уже произошло и уже навсегда. Он начинает инстинктивно – ложноножками нервной системы – искать замену. Его женщина столь же глупа и безлика, как мать, его мужчина такой же тихий алкоголик, как отец, с неразнообразной шизофренией и мимолётным взглядом из серого тумана на мир, описание которого ложится в полторы фразы, состоящие из несочетаемых слов. Его второй – такой же экстатический ребёнок. Он тоже ищет в нём дарящего и щекочущего, но сам едва ли готов щекотать и уж никак не готов дарить. Но их союз уже скреплён печатью, которую среди непривыкших думать принято считать непреломимой или, по меньшей мере, преломимой с трудом. Запертые вдвоём в тесном интимном пространстве друг друга, они вдвое и вдесятеро сильнее ощущают ломку отсутствия радости. Горе их серо, эта серость закрашивает оставшиеся от рабочего дня попытки пёстрых часов. Именуемые друзьями, но являющиеся скорее соседями открывают ему суррогат экстаза. Чаще всего -водку (реже – анашу и иную дрянь). Поскольку экстаз должен быть постоянным (детское привыкание), он пьёт всё время. Ей уличный проповедник или подруги могут открыть иной путь к экстазу. Она может, например, вдруг узнать, что “Иисус любит её”, что некто называемый Богом всё время дарит ей благодать или ещё что-нибудь. Чаще всего их суррогаты экстаза несовместимы. Чаще всего он и она ненавидят друг друга и не спят вместе (секс преступен, ненависть выше желания). Но соблюдают печать ради ещё одного суррогата экстаза: у них теперь есть собственный экстатический плод, которому, по царящей в их головах мифологии, необходимы именно “родные” отец и мать. Им кто-то сказал, что дети – это такая радость. И они попытались. Они сделали себе этот подарок. Теперь они щекочут его, дарят ему много дешёвых тупых игрушек и лупят по голове, запрещая думать и отбирая карандаши, когда он использует в книжке-раскаске неположенный цвет.
Круговорот пожизненной наркомании. Без проблеска света. Пока не вполне убитые, но беззащитные и не сформировавшиеся разумы отдаются в полную тиранию экстатических детей-переростков, ошибочно наделённых статусом взрослого. Таково правило. Такова традиция. Таков закон. Такие дела.
|
|
