CategoryКритика

Левиафан в кино

В день Страшного суда мясо Левиафана будет служить пищею праведников.

В день Страшного суда мясо Левиафана будет служить пищею праведников.

Продолжаются споры вокруг этого вашего кино. Решил вот тоже высказаться, потому что, как мне кажется, вы все не правы и не о том.

Итак, “Левиафан” — фильм крепкий, качественный, в хорошем смысле европейский, идейно верно направленный, но, тем не менее, задачу свою не выполняющий, а также удручающий парой превесьма глупых моментов и потому, в общем, довольно проходной.

Дело в том, что фильмов о всесилии господствующих институций и отсутствии против них каких-либо инструментов у простого человека в Европе, США, да и в России снято множество, десятки. И ни у кого, я думаю, давно нет сомнений в том, что в целом государство, церковь, капитал и прочие из этой когорты — кровожадные монстры. Проблема в том, что некоторые люди (в нашем случае нас интересуют русские люди) сомневаются насчёт Родины-матери. Им кажется, что Родина-мать (по меньшей мере, в нынешей ея редакции) — это такой особенный монстр, мягковатый, с сиськами, возможно даже полезный. И вот, несмотря на то, что полно уже таких европейских и американских фильмов, русский фильм о неотвратимости чудища Родины, кое обло и лайяй ничуть не менее, нежели его зарубежные коллеги, был бы необходим. И задача, мне кажется, была снять именно такой фильм, с любовью и сочувствием к простому русскому человеку, т.е. простому русскому мне, простому русскому тебе, простому русскому ему и простой русской ей, а также с демонстрацией совершеннейшей безысходности для любого, на ком остановится голодный дикий мутный глаз Родины. Что же мы видим? Мы видим какую-то волшебную героическую сказку. Кто у нас герой? Человек со своим бизнесом, с огромным домом-родовым гнездом в абсолютно романтическом локусе у самого синего моря под живописной горой, он дружит с ментами, которые не штрафуют его на дороге, на помощь к нему приезжает адвокат из самой Москвы, а в беседе с этим адвокатом упоминается ещё и какой-то батальон, то есть герой и его спутник у нас ещё и воины. И вот именно на этого героя мутный глаз монстра и падает. Обречённое противостояние между этим вот романтическим героем и монстром-Родиной и должно вроде как передавать нам понимание принципиальной безысходности такого рода противостояний. Но ощущаем ли мы эту безысходность? Чувствуем ли мы её кожей? Поверхностью глазных яблок? Душит ли нас исходящий прямо с экрана смрад монстра-Родины? Да вот как-то нет. Не ощущаем, не душит. Почему? Да потому что фильм не про нас. У абсолютного большинства русских людей нет своего бизнеса, даже маленького, даже сраной автомастерской. А если и есть бизнес, нет родового гнезда под горой у моря, где ещё дед жил и прадед жил. А если и есть родовое гнездо, то адвоката уж точно нет. Тем более московского. Да ещё и связанного узами “боевого братства”. Какое братство, пацаны? Многие ли из нас вообще в трезвом виде помнят, с кем служили? В общем, герой у нас — не русский. Это герой голливудского кино, романтический тип. А романтическому типу положено влипать в неприятности. То есть, не с нами это всё происходит, а с каким-то странным парнем, у которого вообще непонятно почему не американское гражданство. Да, он одевается, как мы, ходит, как мы, говорит, как мы, пьёт, как мы, но это не мы. Мы где-то там, за кадром, живём себе. Это не нас пожирает левиафан. Мы-то, чай, с ментами не дружим. Мы не можем вот так спокойно, с шуточками проезжать мимо гаишников. Нет, ребята, это ж надо было додуматься — заставить протагониста дружить с гаишниками. Они бы его ещё с украинскими националистами подружили. А вместо московского адвоката — с Ангелой Меркель. Или уж вовсе с Рамзаном Ахматовичем. В общем, да, у главного героя неприятности, мы можем ему сочувствовать, но можем и нет. Это наш свободный выбор. По-настоящему хороший фильм выбора бы нам не оставил.

Далее. Зачем в фильме пара мазков про “Пусси Риот”? То есть, ладно бы их история была хотя бы в двух словах рассказана полностью. Но нет, она мелькает один раз в телевизоре мельком и звучит, без прямого называния, в речи епископа в конце. То есть, я всячески приветствую необходимость демонстрации того, что церковь — лишь конечность мерзкого чудища, но, блин, ребята, кто через пятнадцать лет по этим смазанным упоминаниям поймёт, о чём речь? Почему бы было не полениться и либо придумать, как раскрыть историю для завтрашних зрителей, либо же выбрать для портрета этой головы монстра какие-то более общие краски? Или вы снимали на один день, сиюминутное, как твиттер? Нет, имеете право, конечно, но как-то это не того, уж простите, не стоит выделки. А выделка-то — чудо как хороша.

Ну и наконец — зачем было врать? Зачем в фильме начальник ГАИ, который ездит на развалюхе и всего-то чинит её бесплатно? Зачем, пусть и с последущим гоготом, но с экрана звучит предположение, что он, возможно, честный? Вы вообще охренели, что ли? Романтический герой, сказочный домик, честный начальник дорожной полиции. Да что вы нам сказку-то рассказываете? Книга Иова, которую вы цитируете, и то в миллион раз больше эмпатии вызывает. Потому что писали настоящие профессионалы, на совесть, без халтуры. А вы её хотя бы раз сто прочли, перед тем, как цитировать? Как-то не похоже. Такое ощущение, что случайно наткнулись где-то на цитатку сороковой главы и этим ограничились. И вообще, левиафан — это моя тема и моя любовь с детства. Я огорчаюсь, когда этот образ вот так вот используют, по схемке. Имеете право, конечно, но у вас не левиафан получился, а именно что скелет кита, заботливо уложенный дизайнером интерьера.

И последний штрих. Маленький мальчик говорит про мужика со сломанным носом: “Тот, красивый”. Да ладно? Это могла бы сказать женщина, ну вообще взрослый человек, но поверить, что ребёнок этого возраста для определения взрослого дяди с очевидно боксёрским шнобелем выберет именно определение “красивый” как-то сложно.

А так картинка получилась яркая. Наглядно демонстрирующая, что Марвину Химейеру в России не поздоровилось бы. Только при чём тут мы все?

ХО. ХО. ХО. (не коньяк)

“Санта Хрякус” Т. Пратчета – удивительно мощный манифест традиционализма для атеистов-циников (и от имени атеиста-циника). Примечательно, что главной героиней, Спасительницей Традиции, Пратчет избрал девушку-психоаналитика, “приёмную внучку Танатоса”. Тем, кто, будучи в бронетранспортере, не распознал в гувернантке Сьюзан психоаналика, могу указать на белые нитки, которыми там всё шито. Судите сами: она выковыривает из темных подвалов и из-под детских кроваток разных жутких чудовищ и либо расправляется с ними кочергой, либо прикрывает мягким одеялом. Она видит детские страхи, ходит сквозь стены и только сквозь стены самых дремучих самых детских коллективных архетипов ей пройти непросто. Но она находит нужную дверь. Она атеистка, к ней самой даже в детстве никогда не приходила зубная фея, родители ей всё всегда объясняли. Она уже в детстве была циником, когда продавала папе (ученику Смерти) зубы животных, выдавая их за свои. Но, будучи циником и атеистом, она запросто общается с богами. Она знает, откуда взялись боги, запросто хватает за шкирку Первобытный Ужас, видит, глядя на Санта-Хрякуса, все его исторические формы – от Вепря до пузана в смешных чулках… И при этом именно ей дано спасать богов. Почему?
Если на то пошло, сам Пратчет – тоже эдакий культуролог-атеист-циник. Но он утверждает необходимость детской веры в Санта Хрякуса и человеческой веры вообще. Иначе Солнце не взойдёт, а над миром будет светить обыкновенный шар раскаленных газов.
И самим фактом написания этого романа, и тем, что в романе обязанность спасения богов возложена на, в общем-то, явную авторскую маску, Пратчет пытается убедить нас в необходимости сохранения традиции, ритуала. Более того, похоже, что именно мы, атеисты и циники, должны помочь Древнему Вепрю в последний момент перепрыгнуть пропасть забвения, а потом еще и отогнать от него ветками неумолимые законы логики. Именно мы, те, кто совершенно уверен, более того – знаем, что всё это чушь, чепуха, что простой шар раскаленных газов светит не хуже, чем Солнце.
А самое омерзительное в том, что этот мессадж цепляет за живое, за сердце, как это ни противно знанию, что сердце – это всего лишь уставшая заебанная изношенная мышца.

“Как филолог может быть атеистом?” – спрашивала одна моя знакомая в незапамятные времена.
“Как филолог может во что-то верить?” – спрашивал я в ответ.

Быть “на ты” с несуществующими богами – от этого всегда пёрло. Смотреть на суеверных взглядом жреца, знающего тайное…

Понятно, конечно, что литература, профессиональная работа с культурой вообще – это жречество. Традиция менялась и меняется. Это тоже понятно. Но неужели сейчас впервые возникла ситуация, когда появилась хоть слабая, но возможность уничтожить традицию вообще. Как таковую. И именно жречество стало во главе этого процесса. И что плохого, в конце концов, в том, что мир будет освещаться простым шаром раскаленных газов? Что плохого в том, что нет души, но, возможно, вскоре мы сможем производить загрузку сознания на искусственные носители? Что плохого… что такое плохо, в конце концов? Когда речь не о физической боли или тошноте, а о… что плохого в том, что сердце – мышца? Почему констатация этого факта многих так расстраивает? И почему, когда пишешь слова “Древний Вепрь”, внутри что-то колышется? Почему, блять, так тяжело до конца, до последнего заблуждения вытравить из себя весь этот грёбаный романтизм, всю эту мифоритуальщину сельскую… почему не получается жить совсем без эмоций, а если вдруг начинает получаться, жизнь исчезает, а когда это замечаешь, вздрагиваешь и начинаешь судорожно искать хоть какую-нибудь эмоцию, и начинаешь жалеть, что так долго и планомерно их в себе изничтожал…

И почему, тем не менее, нет ни малейшего сомнения в том, что, когда у меня будут дети, я сделаю всё так, чтобы им не приходилось верить ни в Деда Мороза, ни в Бога, ни в прочую подобную чушь.

В общем, дорогие мои коллеги, СЛАВА РОБОТАМ. Это без вопросов. Нас пытаются сбить с пути, но мы держимся. Скоро всем богам, всем эмоциям, всем традициям и ритуалам – конец. Переволнуемся, конечно, поторчим над талантливыми вредными манифестами, но докопаемся до корня – и выкорчуем.

И Солнце не взойдет. Да.

Соучастие в калидонской охоте

О книге Лоуренса Норфолка “В обличье вепря”. – М. Эксмо, 2009. Любое приличное гуманитарное образование начинается с изучения античных культуры и литературы. И будь ты четырежды внук славян, финн и калмык, если ты провёл достаточно времени в лекционных аудиториях и читальных залах, греческие герои наверняка просочились кионом сквозь пористую ткань русского золотого века, европейского романтизма, протекли между камешками разных мокошей с неубедительными трибогами и цементом, бетоном осели в самой глубинке, в корнях, в фундаменте.

О греческих героях и об их подвигах известно всё. О них известно больше, чем всё. Ибо то, что о них известно, и есть они. И потому каждый из них многолик и многотел, как некогда Герион. Но тонких черт, динамики этих лиц, тонкостей пластики движения этих тел мы не знаем. Каждый из них протяжён ветвящимся стволом из хтонической бездны в сегодняшнюю московскую туманную смурь с элекрическими огнями. И одновременно каждый дискретен; неотъемлемой частью героя — каждого! — давно стали лакуны, пустоты, неясности. Они – пространство интерпретации и золотая рамка, в которую так соблазнительно втиснуться сочинителю.

Иные не сильно утруждают себя и, игнорируя подробности, прикалывают свои интерпретации кнопками поверх всей сложнейшей паутинообразной структуры героев и их сплетений. Например, мы знаем, что Одиссей участвует в Троянской войне, а потом долго скитается, возвращаясь в родную Итаку только тогда, когда его все готовы забыть. Как скитается, где? Возьмём пару историй оттуда, из глубины, выковыряем из цемента, но остальное — это уже собственный наш сюжет, наши мысли, наша надстройка над Одиссеем.

Но есть и другие. Есть Лоуренс Норфолк и его книга “В обличье вепря” (хочется написать: “…и его книга в обличье вепря”). На первых страницах — по десяти строчек собственно текста. Ниже — мощнейшее основание сносок. Да, конечно, мы всё знаем о Калидонской Охоте. Не мы с тобой, читатель, а мы вообще — культура. Нам, культуре, известно всё и о вепре, и о героях, участвовавших в Охоте. И нам с тобой этого обычно достаточно. Мы даже что-то слышали о двух Аталантах, только не помним, которая же из них ранила зверя. Мы ведь понимаем, что в любой момент можем пойти в гугл, в библиотеку, позвонить знакомому культурологу. Кто-нибудь нам непременно напомнит. Норфолк тоньше — он клинком проникает в самую глубину, гарпуня по пути любые упоминания — от Гомера до Аристофана, от латинских комментаторов до росписей на боках чернофигурных амфор и краснофигурных кратеров. Он восстанавливает, перескакивая ведущею нить повествования иглой туда-сюда через черту, отделяющую текст от примечаний, всю паутину Охоты, всю ветвистость Мелеандра и Аталанты, он воссоздаёт древнюю рамку во всей её жёсткой сложности. Места для художественной интерпретации, для полёта одурманенной гормонами творчества выдумки не остаётся совсем. Но мы с удивлением отмечаем, что уже теперь, читая сноски с их бесконечными “Apollod i.9.15; Soph, fr. 851, ap Plut, Ov, Met etc”, мы ощущаем полёт, мы несёмся, оседлав мысль автора, его чувство, как стремительного зверя, летим…

И вдруг сноски исчезли. Как автор антологических стихотворных забав, вмещающий свой глубоко личный лиризм в строфы Алкея или Сафо, Норфолк уложил своё ощущение мифа о Клидоской Охоте в сам миф о Калидонской Охоте — во все его древние, ещё античные же, интерпретации одновременно. Он не отступает от заданного, но находит в нём ту единственную лакуну, которую обошли все с таким тщанием перечисленные в сносках и в отступлениях в самом тексте. Лоуренс Норфолк вместе со своим текстом и Аталантой сначала выслеживает свирепого калидонского вепря, потом медленно натягивает тетиву, перечисляя источники, потом текст летит, стремительно, как стрела. И под конец первой части острие текста вновь вязнет в густой кабаньей щетине и жире десятков источников, достигая, тем не менее уязвимой плоти животного. Впрочем, иначе и быть не могло: вепрь убит давно, во всех известных интерпретациях, а Норфолк держится в рамках мифа, более того, о том, как всё закончится, текст сообщает нам и почти в самом начале, и далее несколько раз. Интерпретации мифов читают не для того, чтобы узнать конец. Интерпретации мифов переживают. Мы с Норфолком пережили. Мы выслеживали страшного кабана, гибли, мы, наконец, убили его, возместив тем энеев долг Артемиде, мы прилегли на горячую землю, и тут — прямо по нам, прямо поверх себя, поверх шкуры вепря, поверх всего, ставшего частью мифа, а значит — частью нашей реальности, – Лоуренс Норфолк грубыми приблизительными мазками пишет ещё одну, новую, интерпретацию. И мы замираем: много раз мёртвый вепрь вновь целит своим страшным клыком в наши нежные читательные животы.

Никто не услышит, как космонавт в космосе кричит в космосе

Раз уж попёр у нас буддизм из всех щелей, расскажу вам про две замечательные буддистские книжки. Одна – “Россказни Роджера” Джона Апдайка. Книжка хорошая, теологически-порнографическая. В качестве медитационной мандалы там выкладывается научная модель вселенной c вариантами. Например, не нравятся вам коацерваты в первичном бульоне – медитируйте на зарождение органики в кристаллах глиняных отложений. Оно и авраамистам соль на ладан – глина ведь, зарождение жизни. Бого создар гирину, все дела. Обзор всевозможных раннехристианских ересей сливается в экстазе с описаниями половых актов и сексуальных фантазий. Там есть всё – Тертуллиан, инцест, лёгкий приятный расизм. Особенно же радует Апдайк тем, что при предельной насыщенности речевыми актами, страданиями ума и ощущениями тела книжка не только по сути лишена действия, но и совершенно пуста. А ещё (в лучших теккереевских традициях) в ней нет героя и (в лучших традициях русских) все люди в ней – лишние.
Дальше я собирался написать, но не напишу о том, что эта зияющая пустота описана у Апдайка так, что примиряет с собой тех, кто окончательно или временно испорчен, делая их менее чуть несчастными, а тех, у кого коготок ещё не потянул за собой всю птичку, понукает отречься от дурного и сломя голову бежать к подлинному – к борщу с говядиной, деторождению как счастью, к любви не только к ароматным чьим-то промежностям или безумной идиотической абстракции по имени Бог, но любви ко всему правильному, правильному и светлому.
К слову, при желании на добрую половину сцен из “Россказней Роджера” можно не только медитировать, но и дрочить. При этом купил я эту книгу совсем не в “Фаланстере”.

Книга Дарена Кинга “Жираф Джим”, хоть тоже куплена не в “Фаланстере”, тоже способна вызвать неожиданную эрекцию в общественном транспорте. Элементы зоофилии, педофилии, подросткового и не очень гомосексуализма, а также копрофагии и футфетиша присутствуют. Не говоря уже о банальном семейном минете. Как говорится, всё включено. Но это нормально. В современной литературе вся эта байда – привычный нейтральный фон, на котором разворачивается собственно нечто. Что же разворачивается? Ну, во-первых, – максимально классицистические мотивы – Илиада и Одиссея. Спутник-друг-враг-победитель героя – жираф. Сексуально озабоченный жираф, знакомящий его с сексом и соперничающий с ним за секс. Илиада фрейдовского психоанализа, суперклассика… как там? Большой жираф и жираф мятый? “Большой кричал на меня за то, что я хотел отнять у него мятого”? Не ручаюсь за точность цитаты. Да, у жирафа огромный… э-э… wiwimacher. Этот жираф – таинственный, изысканный и троянский. Он проникает в мир героя обманом и забирает у него мир, актуализируя мотив Одиссеи – долгое возвращение из небытия в небытие – через ад и мир страшноватых чудес. Но не будем упрекать автора в лени. Он не просто тупо сделал роман из классической работы Дедушки (не того). Он описал тантрическую практику визуализации божества. Судите сами: жираф Джим реален, герой с ним не только разговаривает, не только уступает ему жену, но и качает на руках жирафёнка, рожденного от Джима женой героя. Джим – визуализация подсознательных желаний и страхов героя – от пива и пиццы до инцеста и калоедства. И, пережив их с помощью этой визуализации, герой освобождается от многих привязанностей. Но не от всех. Перевалив большую часть того, что его тяготило, на плечи изысканного и удачливого жирафа-призрака, герой покидает нас в компании новой, более глубинной и высокой визуализации – тупого носорога-калоеда. И тут мы закрываем книгу.

Карлики начинают и проигрывают

Посмотрел фильм Вернера Херцога “И карлики начинают с малого”. Херцог, конечно, велик и ужасен, но халявщик. Это ведь так просто – показывать “иных”. А он этот прием эксплуатирует постоянно. В данном случае у него – карлики. Много карликов. Большинство из них при этом ещё и безумны, а двое слепы. И всюду смерть и разрушение: поросята сосут сиськи убитой свиньи, курица ест дохлую курицу, курица ест дохлую мышь, курица клюёт курицу без одной ноги, карлики распинают обезьяну, валят пальму, бьют посуду, жгут цветы, издеваются над слепыми карликами. И при этом разглядывают журналы с обнаженными красотками – не карлицами. Последнее – довольно жутковатый момент, сообщающий, что стандарт – он общий. На то и стандарт. И те фильмы, которые показывают нам, как двое убогих сходятся вместе и счастливы, лгут. Потому что сходятся они от безысходности, а стандарт у них совсем другой. Стандарт у них – из журнала. И если первое время они и будут, умиляясь, подтирать друг другу сопли, потом их всё равно ждёт отторжение, разрушение, ненависть. Пусть, может быть, и выраженная лишь в истерическом смехе, в ежедневной жажде смехуёчков. Урод ищет лулзов и готов ради лулзов на всё, потому что лулзы для него – спасение от ужаса пустоты, от собственного уродства. Потому что вещи вокруг – для больших. И стандарты – для больших. Надо быть первым, надо быть сильным, красивым, известным, богатым, самостоятельным, любимым. Это стандарт. Поэтому уроду только и остаётся, что распинать обезьяну и хохотать, хохотать, хохотать. Срать и хохотать, разрушать и хохотать, издеваться и хохотать. Время от времени такой карлик вырывается из каждого. Это, в общем, тоже стандарт. Потому что этот мир создан для великанов. Для мифических великанов. Для сверхчеловеков, отличников, богачей. А населен, в основном, обычными людьми, троечниками и бедняками. Отсюда и такая популярность юмористических проектов, в которых участники изображают нечто запредельно убогое и уродливое. Карликам жизненно нужны смехуёчки. Иначе они пойдут убивать, мучать и распинать. Ради лулзов. Для смеху.

Последний полет (о традиционалистских киноманифестах)

Самое массовое из всех искусств то и дело мечтает исчезнуть и уступить своё важное место устному народному творчеству. Кинематографисты всё время показывают нам фильмы, которые так и кричат: “Баба! Репа! Кобыла! Каша! Каша!” И мы все смотрим эти замечательные киноманифесты и потом целый вечер хотим в деревню к тётке в глушь в саратов. И даже даем себе слово три часа не писать в ЖЖ. Беда в том, что на самом деле все эти манифесты говорят об одном: назад дороги нет.

«Наверное, боги сошли с ума», режиссер Джейми Уис

В начале фильма нам показывают жизнь, пожалуй, самого традиционного сообщества на планете — небольшого племени бушменов. Они существуют в абсолютной гармонии с природой — пьют росу с широких листьев растений, выкапывают клубни — ровно столько, сколько нужно чтобы насытиться, живут в мире друг с другом и с окружающим миром. Вдруг в небе пролетает небольшой самолет, и из кабины на землю падает стеклянная бутылка от кока-колы. Странная вещь — так называют её члены племени. Вещь оказывается очень полезной: в неё можно дудеть, ею можно колоть орехи, можно делать ямки в песке… Но есть важная проблема: вещь одна, а членов племени много. Пользоваться бутылкой одновременно нескольким человекам нельзя. Начинаются ссоры и даже то, чего в семье бушменов не было никогда, – драки. Тогда один мужчина решает, что боги сошли с ума, раз послали людям такую плохую злую вещь, и собирается отнести её на край света и выбросить за пределы мира. Через несколько дней пути наш герой встречает цивилизованных людей. Кинематографисты показывают нам, как естественная и понятная жизнь традиционного человека сталкивается с сумасшедшей испорченной жизнью человека цивилизованного. Они демонстрируют нам свое восхищение естественной жизнью, но они не в силах разрешить конфликт двух типов существования и топят этот конфликт в комедии с элементами любовной интриги и боевика. Два мира живут рядом тридцать дней, потом бушмен возвращается в пустыню, а цивилизованные продолжают наслаждаться цивилизацией. И хочется верить, что да, там в пустыне есть островок нетронутой настоящей жизни, но призрак злой вещи сумасшедших богов, упавшей с неба бутылки от колы, не оставляет от этой веры камня на камне.

«Ветер нас унесет», режиссер Аббас Киаростами

Успешный фотограф-документалист из Тегерана получает задание — снять погребальный обряд в далекой персидской деревушке. Там умирает пожилая женщина. Умирает долго и неохотно. Фотограф и группа его ассистентов ждут. Ждет и деревня. Главный герой тем временем знакомится с деревенским бытом. Каждый день он сталкивается с тем, что кажется ему странным, но одновременно привлекает. Например, в один из дней ожидания ему захотелось молока. Где его взять в деревне? Магазина нет. Он бродит по улочкам, смотрит по сторонам. Вдруг видит девочку, которая доит корову. Фотограф просит у неё немного молока. Она наливает ему целый кувшин. «Сколько я вам должен?» – спрашивает фотограф и встречает искреннее удивление в глазах. Девочка не понимает, за что это он может быть ей должен — не за молоко же, ей богу. Кому может прийти в голову брать деньги за молоко… В общем, когда старуха, наконец, умирает, фотограф решает не снимать обряд, не превращать совершенную жизнь это чудного уголка в экзотический репортаж, в развлечение для горожан, не портить эту жизнь жадным взглядом цивилизации.
Но что мы видим на самом деле? Мы видим фильм об этой самой деревне. Фильм, который несомненно является развлечением для горожан. А почитав критические статьи, вдобавок узнаем, что таких деревушек на самом деле не существует. Весь «совершенный быт» выдуман авторами от начала и до конца. Нет никакой традиции — морок один.

«И стал свет», режиссер Отар Иоселиани

В дремучих джунглях живет племя ленивых мужчин и воинственных грудастых женщин. Их жизнь с одной стороны вплотную граничит с древним мифом и обыденным чудом, с другой — с компанией по лесозаготовкам. Вот старуха запросто пришивает человеку голову, которую тому кто-то по нечаянности отрубил, а вот мощный тягач волочет за собой только что спиленный ствол. Но племя живет так, как привыкло, не обращая особого внимания на то и дело проезжающие мимо хижин автомобили. Разве что старик, которому однажды пожал руку водитель, идет к колдунье, чтобы та избавила его ладонь от ужасного чужого запаха, а вот подростки уже запросто соглашаются покататься на джипе и не чувствуют никакого дискомфорта. В общем, показав это, фильм можно было бы заканчивать, но Иоселиани разжевал для непонятливых.
Одна из женщин бежит с детьми из деревни. Племя решает, что её мужчина должен отправляться на поиски. Тот берет под уздцы осла и отправляется. Во время поисков он пересекает границы нескольких государств, постепенно обрастая условностями цивилизации: мусульманские пограничники вручают ему шапочку, христианские полицейские — штаны, а марксистские военные — рубашку и паспорт. Жену он находит. Но вернувшись в деревню, они не находят там племени. Лесозаготовительная компания уничтожила все деревья вокруг, и деревня ушла в город. Нам показывают самую высокую и воинственную селянку. Лишенная меча и облаченная в так невыгодно скрывающее её платье, она покорно идет за каким-то седоватым невысоким мужчиной. А рядом еще пара бывших жителей деревни расставляет у дороги статуэтки богов — на продажу. Недавно этих богов стоило попросить — и они посылали дождь или излечивали от болезней. Теперь они будут стоять в чьей-нибудь городской квартире, служа лицемерным знаком того, что хозяин квартиры чтит старые традиции. Уважаемый человек, фигли.

«Люди-птицы в Китае», режиссер Такаши Миике

Служащий крупной японской корпорации выезжает в командировку в Китай. Он должен посетить район, в котором якобы найдено месторождение редких драгоценных камней. В Китае его встречают провожатый и… якудза. Оказывается, его корпорация должна Якудзе денег и мафиози будет сопровождать клерка на случай если драгоценные камни в самом деле есть. Район с камнями далеко. Клерк, якудза и провожатый долго едут на раздолбанном драндулете, потом несколько дней идут пешком по горам под ливневым дождем, потом плывут по горной реке на плоту, который тянут пять больших черепах. В конце концов они оказываются в удаленной и, да, совершенно традиционной деревушке. Жители что-то там возделывают при помощи мотыг и доброго слова, а одна девушка водит за собой группку детей с привязанными к спинам крыльями. Она — учит летать. Правда, сама она летать не умеет, а вот её дед будто бы мог. Клерк проверяет слова провожатого о месторождении, берет образцы, записывает впечатления на диктофон и собирается плыть обратно. Якудза же, проникшийся местным духом спокойного размеренного существования, близостью к земле, странной группой обучения полету, явно уже не хочет возвращаться в Токио, где ему придется дышать смогом и подставляться под пули из-за каких-то глупостей. Более того, возвращения клерка он тоже не хочет: ему страшно представить, что в этот райский уголок проведут электричество, пригонят адские рычащие машины, завезут кока-колу… И якудза решается на поступок: он убивает черепах, которые должны тянуть плот. «Я — защитник этого места и этих людей», – заявляет якудза клерку. И тут вмешивается провожатый, комичный жалкий пожилой человечек родом из этих мест. «А нужна ли этим людям твоя защита? Ты знаешь, что они просто мечтают, чтобы им провели, наконец, электричество?» – говорит он. В итоге клерк возвращается домой, а якудза становится в горной китайской деревне советником по туризму. Да, сам себя он продолжает считать защитником внезапно обретенной традиции, но… туризм. Этим словом всё сказано. В конце фильма очень старый и ослабевший якудза надевает бумажные крылья и семенит к обрыву. Надо полагать, что последний полет этого обращенного варвара станет последним полетом традиции.

Офисный крестьянин Уэльбека

Объект литературного исследования Уэльбека — человек, отторгнутый современной цивилизацией. Но это не «лишний человек» русской классики. Тот был просто слишком хорош для своего окружения, слишком умен и непозволительно байроничен. Человек Уэльбека не таков. Он обычный офисный служащий, человек-функция в мире-супермаркете. Реальность скрыта от него яркими этикетками, а жизнь — рекомендациями по ведению бизнеса. Но в какой-то момент его срывает с катушек. С тех самых катушек, на которых вертится хорошо отлаженная машина постсовременности. У героя начинаются депрессии, панические атаки, он теряет автомобиль, работу и почти готов потерять себя. Но он уже избран автором в качестве повествователя и резонера, поэтому все самое страшное случается не с героем, а с его знакомыми. Герой с ужасом узнает, что:

• полицейский, с которым он познакомился на курорте, попадает сперва в секту, а вскоре под суд — за сексуальную связь с несовершеннолетней;
• его коллега — успешный менеджер-девственник — сперва пытается убить отказавшую ему женщину, а после погибает сам, так и не решившись нанять проститутку;
• карнавальный мир, наступление которого внушало отвращение любимому Уэльбеком Лавкрафту, вполне устраивает большинство людей и даже нравится им.

Человек Уэльбека все время борется. Но не потому, что он по сути своей борец. Совсем наоборот, он тихий обыватель, избавившийся даже от телевизора, чтобы видеть поменьше пугающих и раздражающих картинок. Мир не оставляет ему шанса. Мир — это сплошное пространство борьбы. Двести лет назад человек Уэльбека родился бы в крестьянской или ремесленнической семье и гарантированно имел бы обычную работу, обычную жену и обычных детей, ни с кем не конкурируя за эту долю. Теперь на каждую женщину претендует каждый мужчина, а женщины претендуют на персонажей из телевизора. Офисный крестьянин Мишеля Уэльбека конкурирует во всем, за все и со всеми. Он и сам не готов взять что попроще, но не потому, что считает себя достойным (нет, он полон комплексов), а потому, что в эту сторону крутятся катушки мира. И он все время терпит поражение. Либо остановившись и став Уэльбеком, то есть сторонним наблюдателем, изгоем, либо сорвавшись на скорости и погибнув.

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.