CategoryКритика

Учителю свободы (на смерть Курта Воннегута, для газеты “Реакция”)

“Все истины, которые я хочу вам здесь изложить, – гнусная ложь”. Так начиналась книга Боконона — пророка выдуманной религии. Вряд ли кто-то смог бы лучше выразить дух эпохи, когда все истины осмеяны, но все равно используются. Боконона придумал Курт Воннегут. 11 апреля он умер. Когда я узнал об этом, я почувствовал, что мир стал непоправимо другим.

На романы Воннегута “Бойня №5” и “Колыбель для кошки” я наткнулся случайно. Мне было 13 лет, я читал все подряд. Одни книги нравились больше, другие меньше, но мало какие удивляли. Ведь все книги более или менее одинаковы. И вдруг Воннегут… Он не просто удивлял — он открывал глаза и объяснял мир. И делал это понятно и увлекательно. Долгое время было не с кем поговорить об этих невероятных текстах, даже стало казаться, что я стал обладателем какого-то тайного знания, но, попав после восьмого класса в математическую школу, я с радостью заметил, что мои новые одноклассники используют слова “гранфаллон” и “карасс” так же запросто, как “ложка” и “интеграл”. Мысли Воннегута стали нашими. Позже, знакомясь с людьми разных возрастов и занятий из разных городов и стран, я видел, что мимо большинства из них слова Воннегута тоже не прошли. Этот американец оказал огромное влияние на формирование мировоззрения, как минимум, поколения. Нам говорили: “Партия, нация”. Мы про себя переводили: “Гранфаллоны”. И продолжали искать свой карасс.

Гранфаллонами Воннегут называл кажущиеся единства людей. Все государства, партии, нации, корпорации и даже большинство семей — гранфаллоны. Другое дело — карасс. “Если вы обнаружите, что ваша жизнь переплелась с жизнью другого человека без особых на то причин, – этот человек, скорее всего, член вашего карасса”. Для карасса нет никаких формальных поводов и преград. Подчинять жизнь целям и идеям, которые провозглашаются гранфаллонами, – бессмысленно и глупо. Именно так многие из нас стали понимать свободу. Так нас учил Воннегут. И вот он умер. Обычно “Re:акция” не поминает ушедших знаменитостей. Мы ни слова не сказали, даже когда несколько недель назад умер Бодрийяр — тоже не последний человек уходящей эпохи, философ, открывший “симулякр”. Но не помянуть Воннегута мы не можем: с ним эпоха, которая начала уходить в 1989 году со смертью Сальвадора Дали, кажется, ушла окончательно. Теперь понятия, слова и образы нам придется рожать самим.

Спи спокойно, Курт. Мы помним всё, что ты для нас сделал.

“RE:АКЦИЯ” за 16-26 апреля 2007 года

Зторухе

Фильм Геннадия Сидорова “Старухи” – подделка.

Да, там играют настоящие старухи. Там настоящая полузаброшенная деревня. Но ощущение, что тебе стараются скормить пластмассовый огурец, не покидает на всём протяжении фильма.
Старухи настоящие, но они играют. У них настоящие говоры и акценты, но играют они плохо.

Слишком много линий и типажей.

Линия узбеков – незавуалированная пропаганда интернационализма и толерантности. Пошленько.

Линия дешевого актёришки в парусиновых штанах, спьяну рассуждающего о вечном… Блядь, что он делает ваще в этой деревне? Почему сын первой же умершей бабки оказывается актёром? Это что – самая частая на Руси профессия?

У бабок совершенно разные говоры. В общем, для южной или для сибирской деревни – это нормально, но деревня в фильме кажется типично российской (в южной дома были бы известняковыми, в сибирской просто более ладными, а тут – сараюшки бревенчатые – Россия, прости Господи). Откуда такое разнообразие говоров? (И откуда узбеки на телеге?)

Линия майора и солдата-новобранца, у которого по службе всё путём, да одна беда – майорова жена, – это ваще пиздец, дешевый анекдот на уровне Мони Цацкеса Эфраима Сивелы. Совсем пошло.
Я уж не говорю о том, что избитый ревнивым майором солдат пришёл к бабкам с оружием. Где он, блядь, его взял? Разве только что избитого собственноручно солдата офицер поставил бы в караул или в наряд по оружейке? Разве только если он идиот. Но майор в фильме не кажется идиотом. Нормальный такой русский майор. Долбоёб, как и большинство их, но не идиот. Где солдат взял “орудие”? Понятно где – у сценариста.

При этом в фильме есть несколько невероятно трогательных (и конечно тоже просчитанных чуть ли не на калькуляторе, но тем не менее) моментов.

Поэтому один раз (ну, два) посмотреть можно. Чтобы блевать не по наговору, а лично. И с приятными воспоминаниями.

В общем, фильм неплохой, хотя и отвратительный.

Джеф Нун как реалист. “Брошенные машины”

Мир заражён шумом, помехами. Люди уже не могут воспринимать сложную информацию. Им тяжело читать тексты Они читают, но смысл ускользает от них. В самых больных книгах слова просто исчезают после прочтения. Люди не понимают, сколько времени. Им больно от цифр. Шесть. Шесть – это что? Почему эта стрелка напротив этого символа – это шесть? И что это значит?
Дорожные знаки, рекламные щиты, карты – всё искажено, ничего не понятно. Люди понимают уже только самые простые знаки и то не всегда.
Отражения в зеркалах сошли с ума. Они стали злыми, они пугают, люди видят себя в зеркалах страшными, потом перестают себя узнавать.
Шум становится всё сильнее.

Но есть девочка с иммунитетом. У неё что-то в крови. Она может играть в шахматы. Может читать, Спокойно смотрится в зеркало. Ей не нужна доза наркотика, чтобы понимать дорожные знаки.

Но более всего поражают дети. У них нет иммунитета, но они выросли в шуме. Шум – их родная среда. Когда они играют на игровых автоматах, взрослые не могут понять, куда они целятся, что видят на экране… Но дети игшрают. Играют с шумом. Им хорошо.

Так вот, шум Нуна – даже не метафора. Он существует. Он вокруг нас.

Расскажу одну историю.

Метро. Старушка в расширяющейся кверху фиолетовой шапке окружена со всех сторон молодыми и относительно молодыми людьми в наушниках. Она прислушивается, вглядывается в их лица. Потом громко говорит:

– Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!

Не найдя отклика, выискивает глазами вокруг себя человека без наушников и, обращаясь к нему и кивая на девушку в наушниках, повторяет:

– Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!

Ей никто ничего не отвечает. Тогда она героически вскидывает голову и начинает громко петь высоким пронзительным голосом: “Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек…”

Бабушки уже не ориентируются в нашем шуме. Чтобы не потерять связь с реальностью, им нужны просты знаковые ряды – “Широка страна моя родная”.
Но уже и мы не справляемся с потоками шума. Иногда мозг не выдерживает, начинает сопротивляться – он перестаёт складывать пиксели в образы, звуки в слова. ты всё видешь и слышишь, но ничего не понимаешь.

Интересно, что шума нет в лесу, на природе. Но там нет и информации. Для современного человека мир, жизнь – это информация, поэтому в лесу жизни нет. Лес – мёртв для меня, для многих из нас. Бегство на природу невозможно. Жизнь в шуме превращается в ад. мы бежим сложных информационных потоков и абстрактных мыследвижений. Мы перестаём читать книги, мы не играем в шахматы, мы стараемся не пользоваться словами в нерабочее время… Впрочем, об этом я отдельный пост напишу…

Мы не успеваем разбираться в бесконечных потоках рекламы, новостях… Мы так жаждали новой информации постоянно, что поток стал неуправляемым и бессмысленным. Кто эти люди и что это за вещи? Зачем эти буквы?

Но дети растут в шуме. Нет, они его не понимают. То есть, они, как и мы, не вычленяют из шума заложенные в него мессаджи. Они просто живут в шуме и играют не его смыслами, а им самим. Шум обретает собственную ценность. Яркий, разбивающий пространство на нестыкующиеся друг с другом куски шум. Как раньше небо, как раньше ветер, как раньше вода.

Не смешно

В последнее время распространилась точка зрения, что сатира – это когда смешно, когда Задорнов и тупые американцы. Или когда не американцы, а мы сами тупые, но все равно так смешно и так радостно, что хочется стать еще тупее, лишь бы еще радостнее и смешнее было.

Нет, товарищи, это не сатира – это песнь птицы Феникс. Сладкая сонная песнь, волшебный мед, заставляющий забыть о сплошной ране, именуемой Россия. А сатира – это когда наоборот – содрать все пластыри, не дать вовремя выпить водки и принять тетралгин – и пусть болит, пусть болит сильно, потому что нельзя забывать о боли: боль – сигнал о структурных нарушениях в системе жизнеобеспечения, и, если, потешаясь над славными тупыми американцами, забыть о собственных ранах, недолго и дуба дать.

Господа, которые называют себя русскими патриотами, не любят настоящих сатириков, тех, которые сдирают пластыри и перехватывают руку, несущую ко рту стакан с медом забвения, тех, которые фотографируют синие язвы на спине и черные пальцы на ногах больного и показывают ему снимки. Мол, не надо убеждать себя, что это похмелье, вали к доктору, а то так и подохнешь, пялясь на лыбящиеся телеголовы. Не любят сатириков и вообще реалистов господа патриоты за то, что те, мол, высмеивают и очерняют русский народ. Упор делается на слове “русский”: “Вам дураки, сволочи и алкоголики не нравятся, а ведь это русские дураки, русские сволочи и русские алкоголики!” И на основании этого патриоты реалистов немедленно обзывают русофобами и обиженно отворачиваются. Салтыкова-Щедрина вот примерно в этом же обвинять любят посмертно. Дескать, взял все русское общество, да от царя до последнего обывателя грязью и полил со всем ему, обществу, присным: с обычаями, с государством, привычками и вожделеньями. Полноте! Так и вспоминается поговорка про зеркало и рожу. Больно осознавать, что так все и есть? Приятнее указывать, что у европейцев и американцев неправильно? Да какое, черт возьми, дело русскому писателю до европейских неустройств, когда он русский, живет в России и среди русских? И почему вы думаете о каждом, кто указывает на недостатки и неурядицы, что он именно смеется над ними (над вами)? Вот слова самого Щедрина по поводу “Истории одного города”: “Изображая жизнь, находящуюся под игом безумия, я рассчитывал на возбуждение в читателе горького чувства, а отнюдь не веселонравия”.

Но и тут господа лжепатриоты находят, в чем обвинить великого человека, а заодно и всех, кто поступает подобным образом. Ах, говорят они, гад, всю русскую историю, мол, представил так, чтобы она у русских людей только горькие чувства вызывала. Написал лживо, что и гордиться людям русским нечем – мол, не великая у них история, а срам один да глупость сплошная. Тут, конечно, необходимо напомнить прописную истину о том, что реализм – это изображение типичных характеров в типических же обстоятельствах. Щедринские характеры именно таковы, а история (напомним – весьма условная) – только оправа для лучшего их сияния. Грубо говоря, речь вовсе не шла о русской истории. “Не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, – пишет и сам Щедрин, – сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною”.

Направил, кстати, Щедрин метко – до сих пор попадает. Может быть, именно поэтому так не любят его декларативные патриоты? Они же, как правило, консерваторы, двигаться не желают, хотят стоять, где и тысячу лет стояли, а не выходит: место пристреляно, то по ребрам попадает, то по органчику. То есть надо или куда-то идти, или постараться неприятный раздражитель убрать. Но тогда, конечно, Салтыковым дело не ограничится: обличение русских пороков – чуть не основная задача вообще почти всей русской литературы. Придется чохом убрать всю русскую классику. Остаться в обществе любимых русских дураков. Дурак нам, глуповцам, родней и приятней, а если дюже сильно дурить станет, пришлют команду и все уладится.

Похороны парфюмера в круге

Почему романы “Похороны кузнечика” Николая Кононова, “Парфюмер” Патрика Зюскинда и “Четвёртый круг” Зорана Живковича – говно?

Потому что это пошло и примитивно – оседлать один броский концепт и ехать на нём по прямой от первой страницы до последней.

Хоть сколько-нибудь пристойно владея языком, можно легко схватиться, как, например, Федерико Андахази, за клитор и пиздеть про этот клитор двести пятьдесят страниц. И тупому читателю будет интересно. Почему? Потому что про клитор и красивыми словами. Клитор – это интересно, а красивые слова – приятно. Но то тупому читателю. А нормальному? Так, про клитор понятно, а дальше что? Опять про клитор? А? И тут тоже? И до сих пор? Э, чувак, я понимаю, тебе нужно бабло, но ведь за бабло надо работать!

Таким же образом Кононов топчется на смерти бабушки, Зюскинд – на обонянии, Живкович – вот уж ваще позорище – на круге.

И если впечатлительного и не очень умного человека и впрямь может сильно торкнуть чья-то смерть, т.е. он хоть и топчется на одном пятачке тупо, но делает это, по крайней мере, искренне, то топтать нюх и уж тем паче круг… за это надо отбирать все пишущие предметы, включая компьютер и зубную пасту.

Потому что, извините, ну – круг? И хуле?

Умерла так умерла. И плюхаться в соплях, мокроте и собственной брезгливости десяток страниц подряд, сто раз подряд рассказывать, как мама шла к шкафу за полотенцем… Это, друзья мои, не литература. Это хуйня какая-то. Спасибо.

Больше никогда не быть человеком

На книгу Чак Паланик. Невидимки. — М.: АСТ, Транзиткнига, 2004

Герой — это не человек. Его достоинство сродни божественному. Литературный герой — не исключение. Даже если автор стремится быть реалистом. Просто, выделяя какие-то — даже «типические» — черты, он превращает их в подобие божественных атрибутов. Боги — убоги. У них нет сложного человеческого характера, нет привычек, нет множества тех мелких черт, что делают человека полноценным. Несчастные сверхсущества довольствуются примитивным набором эпитетов и атрибутов. Так и герои. В литературе глупой, примитивной, они сходны именно с полубожественными героями и богами древности — они сверхпроницательны, мегасильны, суперудачливы, гиперсексуальны. В книжках реалистичных, качественных, как правило, больше деталей, но, если разобраться, ни одна из этих деталей не так сложна и извилиста, как в жизни. Атрибуты божества реалистической литературы всего лишь более многочисленны и не столь сокрушительны. Как ни странно, иной статист человечнее героя: его две-три мелкие упомянутые черты недостаточно его уродуют, а всё остальное читательские мозги заполняют собственным представлением об именно человеке. Заполнить героя сложнее: не всыпать горсть бисера в паз, заткнутый чугунной доской. Чем больше автор старается «прописать» героя — тем больше уродливых грубых шрамов он наносит на читательское представление о человеке, тем бесчеловечнее (божественнее) становится рисуемое им существо.

При всём описанном литература — важнейший культурообразующий элемент. Именно поэтому люди книжной культуры (читать-писать) людям культуры естественной (чистить зубы, тепло одеваться, полоть грядки) кажутся одновременно и чем-то величественным, божественно недоступным, и убогим, жалким, не приспособленным к настоящей жизни. Точнее — казались. Герои не слишком влияли на людей естественной культуры раньше, потому что книг те не читали, а ходить в кино не всегда была возможность. Разве в детстве, но детство и само по себе состояние божественное.

Теперь же случился сдвиг. Люди книжной культуры научили людей культуры естественной читать, но, так и не заставив тех раскрыть книгу, вывели оттуда героя наружу — в массовое кино, глянцевые журналы, рекламу. Окончательно переселившись на вымышленный Олимп потеряв общий язык с теми, кто живёт возле реального огорода, «книжники» решили преобразить «народ» быстро. И если их собственная героизация (обожествление) длилась тысячелетия и шла относительно тонко, на «естественных» в сжатые сроки был брошен невероятный корпус блестящих огромных букв, формирующих божественные атрибуты в самом глупом и грубом их проявлении — супер, гипер, шары и прямые линии, Эдем. «Читающие» давно уже освоили реализм, их боги более или менее антропоморфны, и пусть их «тонкие» чувства рвутся при самом поверхностном анализе, но это хотя бы похоже, хоть и не годится для жизни («ах, начиталась девушка романов!..»). Героика рекламы и глянца — героика чистейшей божественности (деталям тут просто нет места): Кришна (все бабы — твои!), Афродита (ты самая красивая!) и т.п. Но у каждого древнего божества есть заалтарный лик, постоянно напоминающий жрецам о том, что с точки зрения человека бог — это урод, чудовище, за его прекрасной внешностью скрываются первобытный ужас, половая амбивалентность и клыки тотемического животного. И всё это — жёсткий культурообразующий дискурс для масс. В результате почти у каждого «простого» человека растут воображаемые клыки и два-три набора разных половых органов, и с каждым следующим поколением мы подходим ближе к мигу, когда этот человек пойдёт к хирургу — вживлять себе настоящую челюсть собаки.

Пока всё в уме, в подсознании, в боковом зрении.

Талантливые литераторы, оправдывая предназначение литературы как способа познания действительности, стараются отразить сегодняшнюю запредельную реальность. В силу того, что у автора нет возможности изобразить современность реально, он делает это реалистично, то есть — и нынешних богоподбных неуклюжих штриховых людей упрощает. В результате получаем качественную реалистическую литературу с чудовищными древними божествами в качестве действующих лиц. Таков парадокс нынешней литературной ситуации. «Невидимки» Паланика — именно такая литература. Его герои двуполы, их тела трансформируются, они одновременно ужасны и невыносимо прекрасны, они порождают друг друга посредством образа на журнальной обложке, убивают себя и остаются живы, питаются почти только нектаром (наркотиками и гормонами) и ощущают себя выше, много выше копошащихся вокруг человеков. Красивая девушка без нижней челюсти, с сухим языком, свободно висящим под зарубцевавшимся по краям горлом, прекрасная принцесса с членом в штанах и слезливый женоподобный полицейский, обретённый в багажнике с серебряными кубками и поглощающий одновременно женские и мужские гормоны — таковы герои нашего времени. Они любят друг друга, как могут любить только боги, и они совершенны уродливым божественным совершенством. И именно им будут подражать растущие дети нынешнего книжного поколения — богам-ублюдкам поколения без-книжного, рекламного, усечённого, бесчелюстного… Мы станем родителями дивных существ, но узрев, до чего они дивные, мы, думаю, не раз содрогнёмся.

Как сказал один ангел, случайно бывший при этом…

Отныне все мы будем не те.

Слишком многое происходит в последнее время. Слишком о многом приходится думать, слишком незыблемые вещи переосмысливать. А тут ещё Дуглас Коупленд со своим романом “Эй, Нострадамус!”…

Многие любят говорить о книгах, которые “изменили их жизнь”, “стали вехами”… “Эй, Нострадамус!” – книга, которая изменила меня. И стала вехой. Это случилось вчера вечером.

Дуглас Коупленд – очень талантливый автор. Я давно об этом знаю, его Дженерейшен Икс очень мне понравилась. “Нострадамуса” я брал в ларьке, рассчитывая, примерно, на такой же уровень ощущений. Но с первых же страниц Коупленд будто бритвой стал водить по всем нервам, а в мозг засунул деревянную ложку и всё там очень грубо перемешал.
От этой книжки невозможно оторваться. Только когда вдруг начинаются намёки на какую-то мистику, хочется вдруг всё бросить – выбросить книжку в ближайшую урну – но понимаешь, что не может такой автор позволить себе подобного дерьма – и точно – через несколько страниц всё реалистично и материалистично разрешается.
Когда прочитываешь последнюю страницу, всё тело трясёт. И хочется немедленно измениться, стать другим, жить иначе, но об этом стесняешься даже думать, потому что слишком уж пафосно звучит, а всё пафосное мы давно уже не можем не считать фальшивым.
Книга Коупленда пропитана кровью, бессмыслицей и медленным, тяжёлым, болезненным, без потери сознания умиранием Бога.

Считается, что страшное количество трупов и огромное число вообще шокирующих, экстремальных вещей в современном искусстве существует потому, что до современного читателя-зрителя иначе не достучаться. Этот читатель-зритель ко многому привык, а потому, если герой не валит из вертолётной многоствольной автоматической пушки сотни врагов, если не показано в деталях, как разлетаются в брызги их черепа, то современный зритель и вообще ничего не увидит и не почувствует… Но, как правило, пулемётные очереди стучатся в лоб читателя только с одной целью – побудить его расстаться с некоторым количеством денег… Все эти мясорубки не несут в себе совершенно никакого послания, кроме разве утверждения пошлости и шаблонности… Коупленд не таков. Над смертями в романе “Эй, Нострадамус!” (их там предостаточно) можно много рассуждать, сопоставлять их, сравнивать отношение к разным смертям одних и тех же героев, думать о ценности человеческой жизни и т.п. – личное и малопродуктивное дело каждого. Думается, Коупленд тоже убивает детей, чтобы прорваться сквозь толстую кожу своих читателей. Он прорывается. Но что он хочет сделать с нашим мясом? С нашими нервами? Ведь не просто же поковырять ножичком! Я просто чувствую, что он хочет чего-то другого. И не просто показать реальность. Я бы мог сказать, что Коупленд ищет Бога, если бы он не пиздил его с ещё большей жестокостью и методичностью, чем детей, которых он расстреливал в школьной столовой с помощью троих придурков… Он ищет выход из Бога? Да нет… Не чувствуется, чтобы с этим у него были какие-то проблемы… Иногда кажется, что он убеждает нас: “Богу пиздец, братцы. Надо иметь силу это признать и не тулить пластырь в пустоту… и жить… Жить так, будто бы ничего не случилось. Человечество слишком долго справляет поминки по умершему. Пора трезветь и жить дальше. Нет смысла ставить у головного места пустой стакан, накрытый краюхой, но надо работать, надо рожать детей, надо любить друг друга, надо жить. И тогда, хоть его и нет уже с нами, то хорошее, что связано с ним, продолжится в нас…” “Бог нигде. Бог сейчас здесь” – пишет одна из героинь “Нострадамуса” перед самой смертью… В каком-то смысле все мы, вся современная цивилизация – дети Бога, его наследники, порождение связанных с ним дискурсов, ЕГО СЛОВА. И как бы ни гнобили его, сколько бы ни изгоняли отовсюду, предварительно ухуярив по коленке канделябром, мы – образ и подобие его. И стараясь вытеснить из своей жизни всю мерзость и глупость Бога, не стоит увлекаться: его благость и праведность хорошо бы оставить при себе. И тогда не умрём, но изменимся. И даже пережрав какой-то случайной наркоты, ввязавшись в передрягу с фальшивыми деньгами и заблудившись на много месяцев в незнакомом лесу, мы будем иметь шанс вернуться к себе, к тому, что в нас есть человеческого, к разуму…

Бред.
Это не адекватная интерпретация, а просто эмоциональный гон… Но одно точно – эта книга будит. И будоражит. Прочитав её, не получаешь никаких инструкций, но уже не чувствуешь за собой права оставаться прежним. Мир яснее открывается как путь без дороги.

А вообще это книга о любви.

© 2017 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.