CategoryТелеги

Помни первого бизона

Родня жениха вкапывает в землю внушительных размеров деревянный столб. Это сигнал всем односельчанам загонять во дворы кур, уток и прочую мелкую живность, потому что всех, кого не успеют загнать, переловит родня невесты и забьёт об женихов столб — до тех пор будут колошматить по дереву куриными тушками, пока столб весь не покроется кровью. Так, говорят, выглядит часть свадебного обряда в одном южнороссийском селе. Почему? Зачем это нужно? Потому что. Такова традиция.

Такова традиция — этим словосочетанием можно объяснить тысячу бессмысленных вещей. Зачем невесте фата? Такова традиция. Зачем перед первым выгоном на пастбище надо дать корове через серп переступить? Традиция. Почему в армии говорят не «нет», как все нормальные люди, а «никак нет»? Традиция, само собой. А почему в слове «компас» на флоте неправильно ударение ставят? Да, угадали, опять она.
Считается, что дальше никаких вопросов возникать не должно. Ссылка на традицию — это финальное, крайнее объяснение. Традиция, какие ещё могут быть вопросы? Но это — традиционная точка зрения на традицию, и есть в этом какой-то замкнутый круг, рекурсия. Не обязательно этот круг порочен, но, когда пытаешься докопаться до истины, круги не приветствуются, их хочется разрывать. То есть, если ты истину просто (традиционно) принимаешь, то круг — самое то что надо, совершенная традиционная фигура. Но, раз уж мы взялись копать… в общем, зададим себе вопрос: а почему традиция?

ВОСПРОИЗВОДСТВО УДАЧИ

Отбить бизона от стада было непросто. Дикие люди кричали, били в бубен и пускали стрелы. Бестолку — стадо только набирало скорость. Стрелы с каменными наконечниками на излете не приносили толстокожим бизонам никакого вреда, а догнать стадо на своих двоих было просто невозможно. А мяса, между тем, хотелось и хотелось сильно. Попробуй прокормить племя бурундуками! То ли дело бизон! И вот однажды на пути стада оказалась яма. Случайно, или кто-то самый умный из племени вырыть додумался, не имеет значения. Важно, что один бизон в эту яму упал. Племя объедалось мясом неделю, после чего яму решили подновить — углубить, укрепить стенки и т.п. Так и сделали. На следующей неделе в неё опять попался бизон. А через два дня — совершенно случайно — ещё и заяц. Тоже мясо, между прочим, а значит счастье. Племя было очень благодарно яме за счастье, а потому стало подкармливать её кусочками мяса. Тот, кто яму придумал, считал это глупостью, но особенно не противился, потому что ему мяса тоже хватало. Потом он умер. Бизоны тоже куда-то ушли. Племя усовершенствовало луки, нашло неподалеку озеро и стало рыбачить и охотиться на чаек и уток. Но яму продолжали обновлять и подкармливать: а вдруг бизоны вернутся? Или заяц какой шальной забежит…
Через несколько поколений никто уже не помнил зачем именно нужна яма, помнили только что её надо время от времени подновлять, украшать и кормить. На вопросы внуков, зачем дедушка кидает в ямку рыбку, дедушка отвечал, что так принято, традиция — «Ещё деды мои так делали». Это впечатляло.

ВОСПРОИЗВОДСТВО ЗАЩИТЫ

В одном обезьяньем питомнике некогда поставили занимательный опыт. Под потолком клетки подвешивали банан, к банану тянулась лесенка, но как только какая-нибудь обезьяна замечала банан и взбиралась на лестницу, всех остальных обитательниц клетки болезненно било током. Обезьяны не дуры. Они быстро заметили связь между ударом тока и лестницей и стали оттаскивать от неё всех, кто пытался приблизиться, соблазненный бананом. При этом каждая обезьяна сама пыталась влезть на лестницу – там ведь током не било, – но остальные блюли безопасность стаи. Постепенно обезьян стали по одной заменять и током бить перестали. Но новые члены стаи копировали поведение ветеранов. Со временем в клетке не осталось ни одной обезьяны, испытавшей удар тока, но стая по-прежнему не позволяла никому приближаться к лестнице. Разумной причины тому уже не было, но — традиция.
Собственно, у людей бывает точно так же: условия изменились, а табу осталось, так как традиция.

ГЛУПОСТЬ ОТ УМА

Ни в коем случае однако не следует думать, что любая традиция — непременно глупый архаизм, не имеющий в настоящем никакого смысла и не приносящий пользы. В конце концов, чистить зубы по утрам — тоже традиция.
По-хорошему, разумному наблюдательному человеку, привыкшему постоянно думать, анализировать ситуацию, просчитывать ходы, замечать взаимосвязи, традиции не нужны: он и так со всем разберется. Традиции придуманы умными и деятельными людьми для глупых и/или ленивых. Умные люди, не надеясь на рассудок глупых, объяснили тем, что и как надо делать утром, что зимой, что 8-го марта и что с детьми. Конечно, рано или поздно ситуация изменится, и делать надо будет что-то совсем другое, но когда это ещё будет. А пока традиция работает на пользу. Да, бывают и исключения, но часто ли они бывают? А для большинства людей и ситуаций — работает.
Серьёзные проблемы начинаются, когда ситуация меняется кардинально, когда традиция начинает казаться глупостью большинству или, как минимум, заметной части членов общества. Они уже не хотят соблюдать традицию, «потому что традиция». Они задают себе и окружающим вопросы: «Зачем?» Зачем, например, фата и обручальные кольца? Что они там такое символизируют и кого связывают? «Ну как же, – отвечают им те, кто ещё не вышел из русла традиции, – Непорочность невесты и брачные узы! Почему ты не хочешь фату? Ты что — порочная? А кольца? Вы что — стесняетесь, что женаты?» Люди, которые традицию уже не понимают, нервничают: «Ну, какая связь между порочностью и марлечкой? Что вообще такое порочность?..» Ну, и так далее. Сами, наверное, представляете. Тут вступают третьи. «Да, – говорят они, – глупость, но эта глупость делает нас тем, кто мы есть, это наша национальная самобытность…» До драки может дойти. И кто прав? А все правы. И зубы, заметим, все всё равно по утрам и вечерам чистят. Вряд ли каждый из них при этом задумывается каждый раз о том, что это полезно. Делают по привычке, а привычка целой нации или даже всего человечества — та же традиция в какой-то степени.

УНИЧТОЖИТЬ НЕЛЬЗЯ ХРАНИТЬ ВЕЧНО

В силу разных условий в разных местностях сформировались разные традиции. Разные группы людей подолгу их поддерживали, привыкали к ним, зависели от них, изменялись под их влиянием. Условия, в которых та или иная традиция возникла, ушли в прошлое. Но появилось новое — также требующее соблюдения, сохранения и почитания традиции. Этим условием стало то, что традиция превратилась в один из элементов групповой идентичности. «Пошехонцы — это кто?» – «А это которые корову на сеновал поднимают сена поесть». И пусть все вокруг смеются и показывают пальцами! Традиция поднимать корову на сеновал — часть нашей групповой идентичности. Кем мы будем, если перестанем это делать? Чем мы станем отличаться от наших соседей? Ничем. А если мы не будем отличаться от соседей, то кто мы будем? Никто. Безрадостно. Варианты «просто люди» или «земляне» нас не устраивают. Все — земляне. Скучно быть как все. И тянут бедные пошехонцы на сеновал несчастную корову: пусть глупость, но это наша глупость, наша особенность.

ВОСПРИЯТИЕ ПРОТИВ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Многие нынешние так называемые традиционалисты похожи на описанных выше пошехонцев. Только они ещё хуже. Ведь пошехонцы всегда, искони, изо дня в день тянули корову на сеновал. Они умеют это делать. Их традиция, пусть и глупа, но жива. Наши нынешние слышали, что корову когда-то куда-то тянули. И хотят традицию «возродить». Это значит — построить сеновал, завести корову и тянуть её туда, вероятно, за шею. В чем разница? Пошехонцы не знают, зачем тянуть корову вверх вместо того, чтобы сбросить ей вниз сена, но они, во-первых, нуждаются в корове, во-вторых, умеют устраивать сеновалы и, в-третьих, владеют технологией поднятия коровы. «Возрожденцы» же и о сеновале имеют весьма смутное представление, и корова им нужна не для молока (для молока нужен магазин), а для той самой групповой идентичности, для подлинности и даже в некоторой степени для духовности. Корову они скорее всего угробят. Да и чаемой подлинности после этого не обретут. Дурацкая, в общем, позиция, как ни посмотри. И другой она быть не может, если понимать традицию исключительно как буквальное следование ритуалам, принятым у предков. Другое дело — отказаться от этих действий, но помнить их, помнить их смысл, помнить их символизм, их технологию. А придумывая новые, сообразующиеся с новыми ситуациями, учитывать опыт предков. Это называется творческим восприятием традиции. В этом случае никуда не деваются и элементы групповой идентичности. Да, сегодня мы покупаем молоко в магазине, как все, но мы те, чьи предки тащили корову на сеновал.

Три истории из жизни демократии

АФИНЫ

Разговоры о демократии принято начинать с Афин. Само слово «демократия» (в переводе — «народовластие») — греческое. Хотя, строго говоря, демократия возникла гораздо раньше. Вожди-узурпаторы в первобытных племенах были скорее редкостью, чем правилом. Когда надо было решить что-то, касающееся всего племени, народ собирался на всеобщий галдеж и решал. Иногда женщины и мужчины галдели отдельными группками, а после делились принятыми решениями друг с другом. Позже возникли советы старейшин — наиболее опытных и уважаемых членов семей племени. Афинская полисная демократия, одна из совершеннейших в древнем мире, выросла как раз из этих племенных обычаев.
Народ Афин делился на десять фил — объединений, происходивших от древних родовых групп. Каждая фила выдвигала 50 человек в совет, осуществлявший повседневное управление всеми городскими делами. Председатель совета определялся… вовсе не выборами — жеребьевкой. То есть выбор главного должностного лица полиса граждане оставляли за богами. Так же выбирались должностные лица, ведавшие казной, армией и флотом. Правда, богоизбранные не могли сразу приступать к исполнению своих обязанностей — им еще предстояло выдержать экзамен. Это делалось, чтобы оградить власть от проникновения в нее людей, стремящихся занять престижные должности только из честолюбия.
Если гражданину вдруг казалось, что кто-нибудь из архонтов нерадиво исполняет возложенные на него обязанности, он мог потребовать созыва народного собрания и поставить, как сейчас говорят, «вопрос о доверии». В народном собрании имели право участвовать все совершеннолетние свободные граждане мужского пола. Женщины и рабы правом голоса не обладали. Крестьяне подчиненных Афинам деревень теоретически тоже имели право голоса, но не могли его реализовывать. Ну представьте — в городе возник вопрос, побежали глашатаи по улицам и в порт, народ собирается на главную площадь. Пока крестьянин не то что доберется до Афин, а только лишь узнает о намеченном сборе, все уже решится. Решения народного собрания тем не менее были обязательны и для крестьян.
Когда человек, занимавший высокую должность, покидал свой пост, он должен был представить собранию или назначенному собранием трибуналу подробный отчет о своей деятельности. И пока этот отчет не был утвержден, экс-архонт не имел права пользоваться своим имуществом. Особенно строго это правило соблюдалось, если речь шла о людях, ведавших казной и припасами. Чиновник должен был доказать, что использовал вверенные ему средства на благо города, а не для собственного обогащения, и только после этого мог отправляться на заслуженный отдых.
Непосредственно в процессе работы за имущественно ответственными лицами тоже был постоянный глаз — десять логистов, избранных опять же с помощью жеребьевки (что исключало протекционизм), вели учет каждой монете и регулярно отчитывались перед советом и собранием.
Наказание за злоупотребления было скорым и жестоким — от остракизма (изгнания из полиса) до смертной казни.
Подлежали наказанию и те, кто ставил демократические устои Афин под сомнение. То есть вести разговоры о том, что народ глуп и не может сам распоряжаться собой, было можно, но лишь до того времени, пока эти разговоры не начинали угрожать демократии всерьез. Горе тому, кого афинский демос объявлял своим врагом. Именно за разговоры Афины казнили философа Сократа, заставив его выпить чашу с ядом. При том, что Сократ, в общем, не был противником демократии, просто в его натуре было подвергать сомнению вообще все и делать это талантливо и заразительно.
Афинская демократия никому не могла позволить сомневаться в себе. Закончилась эта самоуверенность плачевно. Олигархическая Спарта в союзе с Персией (привет фанатам фильма «300 спартанцев») захватила Афины и в 404 году до Р.Х. установила в них тиранию. Через некоторое время афинская демократия была на короткий срок восстановлена, но Афины никогда больше не вернули себе былого величия, теперь они постоянно от кого-то зависели — от Спарты, от Фив, от Персии, от Рима.

РИМ

Римляне все украли у греков. Образованные граждане Рима говорили по-гречески, римские поэты писали драмы на греческие сюжеты, даже богов своих римляне унифицировали с богами завоеванных ими греков. По греческому же образцу они строили и свое государство. Рим некоторое время был типичным греческим полисом с той лишь разницей, что граждане Рима не были равны, они делились на знать (патрициев) и всех остальных (плебеев). Патрициев, понятное дело, было меньше, но римский сенат состоял в основном из них. Плебеи имели в сенате всего одно место. Такое вот обратно пропорциональное представительство.
Вообще римская демократия была, как бы это сказать… очень гибкой. Например, если в Афинах гражданин избирался на должность на один год и не мог занимать ее даже два срока, не говоря уже о большем, римский сенат, исходя из исторической необходимости и с учетом личных заслуг, мог избрать одного и того же человека, например консулом, и три раза подряд, и четыре, и шесть. Собственно, такая беспечность (а это именно беспечность: человек во власти приживается и сперва изменяется сам, а затем меняет систему власти) плюс профессиональная армия Римскую республику и погубили. У афинян народу было немного и военнообязанными были все. Так же, как все по очереди занимали государственные посты. Почти каждый гражданин в течение жизни хоть раз да успевал побывать в чиновничьей шкуре… простите, тунике. Рим же, расширив свои границы едва ли не на весь известный тогда европейцам мир, был вынужден содержать профессиональную армию и давать полководцам многолетние полномочия — в том числе по практически единоличному управлению дальними провинциями. Закончилось это тем, что армия, переставшая быть частью народа, стала для него угрозой. Сперва Сулла решил оспорить итоги выборов с помощью своих легионов, ввел их в Рим и провозгласил себя диктатором, а вскоре в трещавшей уже по швам республике взял власть в свои руки вернувшийся из Галлии с войском Цезарь.
Цезарь был так популярен, что римляне преподнесли ему царский венец. Цезарь, однако, венок с гневом отверг и велел отнести в храм Юпитера, сказав, что бог-громовержец — единственный царь римлян, а других царей нам, мол, не надобно. Однако, будучи де-юре первым консулом республики, де-факто Гай Юлий обладал властью, которой позавидовали бы иные восточные цари. Называть человека, облеченного такими полномочиями, просто консулом римлянам казалось неправильным. А царем он сам называться не хотел. Поэтому звали его просто по имени — Цезарь.
Между прочим, один из его убийц — Марк Юний Брут, считающийся предателем, как раз считал предателем Цезаря — предателем римских республиканских устоев. Убивая своего друга и покровителя, Брут спасал демократию. Но сенат и народ Рима эту демократию в гробу видали и с радостью отдали всю власть назначенному еще Цезарем преемнику — Октавиану. Октавиан власть взял и сказал: «Все будет, как при Цезаре». А поскольку царем Цезарь зваться не хотел, Октавиан стал зваться по образцу своего великого предшественника — Цезарем.

ФРАНЦИЯ

После падения Римской республики Европа на долгие века попала в распоряжение монархов и феодалов. Новое явление демократии случилось в конце XVIII века с неосторожной подачи французского самодержца короля Людовика XVI.
Абсолютизм во Франции складывался непросто. Дворяне тосковали по своим прежним сословным привилегиям, «третье сословие», выросшее из сплоченных средневековых ремесленных цехов, тоже не было довольно своим положением, а бездарная финансовая политика двора нагнетала недовольство и среди крестьянства.Наполеон
В складывающейся кризисной ситуации король не придумал ничего лучше, чем созвать так называемые Генеральные штаты — что-то вроде парламента. Депутаты со всех концов страны должны были донести до августейшего уха проблемы каждой глухой деревеньки, а уж государь, имея полную информацию обо всем, непременно решил бы их к вящей пользе своих подданных.
Можно сказать, что король сам начал революцию, которая вскоре отправила его на плаху.
Собравшиеся Генеральные штаты не спешили решать проблемы страны. У них была проблема серьезнее — как сидеть. Ни дать ни взять — крыловский «Квартет». Депутаты от дворянства и духовенства не желали заседать в одном зале с «простолюдинами». Третье же сословие требовало совместных заседаний, для них это было делом чести. Дворяне посчитали в конце концов ниже своего достоинства спорить с плебсом и удалились. Вот тут-то все и началось. Оставшиеся депутаты провозгласили себя «Национальным собранием». Почувствовав, где вдруг запахло реальной властью, часть дворян и священников наступила на горло своей брезгливости и вернулась в зал. Король это тоже почувствовал и велел караулу устать и очистить помещение. Но депутаты не поехали по домам, они стали собираться где придется — вплоть до зала для игры в мяч. Они решили, что собрание просуществует до тех пор, пока не решит тех проблем, ради решения которых были созваны Генеральные штаты.
Король понял, что дал маху, и стал подтягивать к Парижу войска. Народ, решивший, что у него хотят отобрать то, чего еще толком не дали, восстал. Парижане разграбили арсенал и взяли штурмом главную государственную тюрьму — Бастилию. Из вооруженного народа была сформирована национальная гвардия.
Дворяне-депутаты стали один за одним публично отказываться от своих дворянских привилегий. В возникавших тут и там политических клубах уже все меньше говорили о конституционной монархии и начинали вспоминать о республиках античности. Депутаты преобразовались в чрезвычайное революционное собрание — Конвент.
Именно Конвенту современные демократии обязаны делением на правых, левых и центристов. Так сложилось, что сторонники умеренных преобразований и частичного сохранения традиционных общественных институтов сидели в Конвенте справа. Слева расселись рьяные революционеры-республиканцы, а между ними, в центре, — те, кто до конца не определился со своими политическими взглядами.
Король вскоре был казнен, и молодая французская демократия начала в невиданном темпе повторять ошибки демократий классических. Созданный Конвентом революционный трибунал начал подавлять любое инакомыслие. Ни о какой свободе слова не могло быть и речи, гильотина работала без устали, людей казнили сотнями по одному только подозрению в предательстве. Что считать предательством — решалось на ходу. Не миновала чаша сия и самих идеологов революционного террора. Когда Робеспьер заявил, что вскоре ожидается еще серия громких казней, но огласить «расстрельный список» отказался, чтобы подозреваемые не успели скрыться, перепуганные депутаты от греха подальше приговорили к гильотине самого Робеспьера. В обстановке тотального террора у власти оставалось все меньше демократов-идеалистов. Республика все ближе скатывалась к диктатуре. И когда 13-го вандемьера (республиканцы отменили все институты прежнего общества, включая календарь; по человеческому времяизмерению это было 5 октября 1795 года) к Конвенту пошла толпа, молодой артиллерийский офицер Наполеон Бонапарт велел стрелять в толпу картечью.
Начав с обороны республики от внешнего врага, Конвент увлекся и объявил войну всем монархиям мира. Для экспорта демократии формировалась огромная хорошо организованная армия. Ее полководцами становились инициативные люди из самых разных сословий. Подобно Древнему Риму Французская республика начала расширять свои границы. Для оперативного управления страной Конвент образовал исполнительный орган — Директорию. Когда европейские монархи забеспокоились и решили объединить силы против общего врага, Директория отозвала из Египта ставшего к тому времени генералом Наполеона Бонапарта. А дальше все было, как в Риме. Во главе сплоченного дальними походами и преданного только ему войска Бонапарт вошел в Париж, разогнал Директорию и назначил себя первым консулом республики. До провозглашения его императором оставалось пять лет.

Джеф Нун как реалист. “Брошенные машины”

Мир заражён шумом, помехами. Люди уже не могут воспринимать сложную информацию. Им тяжело читать тексты Они читают, но смысл ускользает от них. В самых больных книгах слова просто исчезают после прочтения. Люди не понимают, сколько времени. Им больно от цифр. Шесть. Шесть – это что? Почему эта стрелка напротив этого символа – это шесть? И что это значит?
Дорожные знаки, рекламные щиты, карты – всё искажено, ничего не понятно. Люди понимают уже только самые простые знаки и то не всегда.
Отражения в зеркалах сошли с ума. Они стали злыми, они пугают, люди видят себя в зеркалах страшными, потом перестают себя узнавать.
Шум становится всё сильнее.

Но есть девочка с иммунитетом. У неё что-то в крови. Она может играть в шахматы. Может читать, Спокойно смотрится в зеркало. Ей не нужна доза наркотика, чтобы понимать дорожные знаки.

Но более всего поражают дети. У них нет иммунитета, но они выросли в шуме. Шум – их родная среда. Когда они играют на игровых автоматах, взрослые не могут понять, куда они целятся, что видят на экране… Но дети игшрают. Играют с шумом. Им хорошо.

Так вот, шум Нуна – даже не метафора. Он существует. Он вокруг нас.

Расскажу одну историю.

Метро. Старушка в расширяющейся кверху фиолетовой шапке окружена со всех сторон молодыми и относительно молодыми людьми в наушниках. Она прислушивается, вглядывается в их лица. Потом громко говорит:

– Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!

Не найдя отклика, выискивает глазами вокруг себя человека без наушников и, обращаясь к нему и кивая на девушку в наушниках, повторяет:

– Шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Шуршат и шуршат! Шуршат и шуршат!

Ей никто ничего не отвечает. Тогда она героически вскидывает голову и начинает громко петь высоким пронзительным голосом: “Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек…”

Бабушки уже не ориентируются в нашем шуме. Чтобы не потерять связь с реальностью, им нужны просты знаковые ряды – “Широка страна моя родная”.
Но уже и мы не справляемся с потоками шума. Иногда мозг не выдерживает, начинает сопротивляться – он перестаёт складывать пиксели в образы, звуки в слова. ты всё видешь и слышишь, но ничего не понимаешь.

Интересно, что шума нет в лесу, на природе. Но там нет и информации. Для современного человека мир, жизнь – это информация, поэтому в лесу жизни нет. Лес – мёртв для меня, для многих из нас. Бегство на природу невозможно. Жизнь в шуме превращается в ад. мы бежим сложных информационных потоков и абстрактных мыследвижений. Мы перестаём читать книги, мы не играем в шахматы, мы стараемся не пользоваться словами в нерабочее время… Впрочем, об этом я отдельный пост напишу…

Мы не успеваем разбираться в бесконечных потоках рекламы, новостях… Мы так жаждали новой информации постоянно, что поток стал неуправляемым и бессмысленным. Кто эти люди и что это за вещи? Зачем эти буквы?

Но дети растут в шуме. Нет, они его не понимают. То есть, они, как и мы, не вычленяют из шума заложенные в него мессаджи. Они просто живут в шуме и играют не его смыслами, а им самим. Шум обретает собственную ценность. Яркий, разбивающий пространство на нестыкующиеся друг с другом куски шум. Как раньше небо, как раньше ветер, как раньше вода.

Уголок потребителя мифов

Вечер. Вы заходите в продуктовый магазин и покупаете… что? Продукты? Как бы не так. Вы покупаете мифы.

 

Долой маскировку

Давайте проведем мысленный эксперимент. Представьте средний современный супермаркет. Убираем из него все, что отвлекает нас от собственно продуктов, так сказать — отводит от них глаза.
Начнем с сообщений о торговых лотереях. Со всех этих «Пришли нам сто ключиков от банки пива «Фигня» и выиграй хреновину для себя и своей девушки». Затем убираем с упаковок лица популярных артистов, футболистов и политиков. Зачем они? В упаковках не футболисты.
Отовсюду, кроме женского белья и колготок, убираем полуобнаженных прекрасных девушек. Эксплуатировать сексуальную неудовлетворенность — это не просто нечестно, это уже где-то за гранью добра и зла. И наконец, надпись на этикетке одного известного сорта пива: «Превосходное пиво из высококачественного сырья». Зачем это? Вы представляете, чтобы на пиве было написано: «Отвратительное газированное пойло из отбросов»? Убираем.
Что осталось? Правдивые надписи, сделанные мелким шрифтом и стыдливо спрятанные в уголок: «Восстановлено из концентрата», «Синтетические ароматизаторы», «Суррогат из рыбы с подсластителем, идентичным натуральному». Увеличиваем кегль шрифта впятеро и гордо выносим на лицевую этикетку.
Готово. Теперь снова заходим в этот универсам. Согласитесь, набор купленных вами продуктов будет отличаться от того, который отправлялся в корзинки вчера. Потому что вчера мы покупали не продукты, а мифы.
Спрос определяет?
Есть такая крылатая фраза: «Спрос определяет предложение». Пожалуй, она верна для небольших предприятий, ввергнутых в стихию свободного рынка. Но крупная корпорация не может позволить потребителю такой роскоши. Владелец маленького кафе может легко поменять ассортимент. Но посмотрим на крупную высокотехнологичную корпорацию. Допустим, она выпускает автомобили. Корпорация не может, выпустив сотню автомобилей и увидев, что их не покупают, резко перестроить свои производственные мощности и начать выпуск того, что хотят потребители. Инженеры, дизайнеры, материаловеды, программисты не разработают новую модель в мгновение ока. Были потрачены огромные средства на разработку станков и роботов, заточенных под выпуск именно этой модели. Поэтому корпорация вынуждена управлять спросом, причем управлять им непрерывно.
Реклама — очень важный момент в этом деле, но далеко не единственный. Еще важнее — формирование в обществе такого настроения, когда существует постоянный спрос на новинки. Новинки вообще, в принципе. «А вы уже пробовали новый стиральный порошок?», «Черт, не апгрейдил комп уже полгода, стыдно!», «В этом сезоне такое уже не носят!» и так далее. С тюбиков с одной и той же зубной пастой годами не убирают блямбу «Новинка!», потому что все новое привлекательно для покупателя. Корпорациям выгодно поддерживать в обществе такие умонастроения: это позволяет им с большой вероятностью рассчитывать на то, что любой новый товар будет неплохо расходиться. Просто потому, что новый. Вот смотрите, iPhone еще никто в руках не держал, а Интернет уже переполнен воплями «Хочу!». Чего хочу-то? Неизвестно. Новинку.

Деться некуда

Кроме того, корпорации всеми доступными им средствами приучают нас тратить. Тратить постоянно. До 50-х годов прошлого века уважением пользовался человек бережливый. Проходить восемь лет в одной паре обуви считалось добродетелью. Сегодня корпорациям выгодно, чтобы у рядового члена общества был инстинкт транжиры. Тот, кто вообще легко отдает деньги, легко отдаст их и за тот товар, который корпорации надо продать.
Но как быть с дорогими товарами, если у потребителя нет сбережений? А просто. Механизм накопления средств сегодня вынесен за пределы нашего кошелька. Куда? Да в те же корпорации. Или в банки. Мы можем взять ссуду или кредит. И не тормозить прогресс.
Да, нами управляют, и трудно придумать, куда от этого деться. В деревню? В непальские горы? Если мы хотим технического прогресса, мы вынуждены со всем этим смириться. Потому что сколько-нибудь высокотехнологичные разработки возможны только средствами крупных корпораций. Они планируют свою работу и руководят нашими потребительскими инстинктами, чтобы эту работу окупить. «Свободный рынок» задействован в этой схеме не слишком сильно. Как и свобода выбора. Она, конечно, есть, но ее гораздо меньше, чем многим кажется. Так уж устроен мир.

Страхи каменных джунглей (Городские легенды)

Замигал конвертик ICQ. Стучится корреспондентка из одного сибирского города.
— Привет! А вам нужен материал о наших
СПИД-террористах?
— О каких террористах?
В ответ — взволнованный пересказ известной городской легенды о больных СПИДом, которые будто бы ходят со шприцами, наполненными собственной кровью, и заражают исподтишка обывателей.
— А откуда информация?
— Говорят…
За неделю до этого, тоже по ICQ, получили страшный рассказ о приклеенных шляпкой вниз к перилам московских эскалаторов канцелярских кнопках «со СПИДом»…
Откуда берутся эти истории?
Бытие современного человека тревожно. Мало ему постоянного ожидания неприятностей от начальства или правительства, мало ежедневного стресса в часы пик, мало автомобильных пробок и непрекращающегося шума со всех сторон — так еще и наш брат журналист регулярно сливает в его мозг тонны пугающей информации: ГМ-продукты, террористы-смертники, автомобильные катастрофы и заказные убийства окружают нашего современника со всех сторон, сжимая вокруг его головы кольцо смутных повседневных страхов и пугающих сенсаций.
С тревогой надо что-то делать. Никто не способен носить ее в себе долго, она требует выхода. А если поделиться тревогой с ближним, в тебе ее станет меньше — на какое-то время. Но общий уровень тревожности общества только повысится. Этот процесс, похоже, необратим. И бродят наши страхи по миру — из уст в уста, из почты в ICQ, из газеты в чьи-то мозги. Согласно главному правилу народного творчества, которое фольклористы называют «изменчивостью», а в народе прозвали «испорченным телефоном», от человека к человеку тревожные истории изменяются, теряя первоначальный сюжет и приобретая черты легенды. Но современная городская легенда — не сказка. Она — наш отклик на реальность. Может быть, поэтому мы иногда верим ей больше, чем официальным сводкам новостей.
СТРАШНЫЕ БОЛЕЗНИ
Легенда о СПИД-террористах имеет много вариаций. И не все они родились на пустом месте. Кнопки на перилах эскалаторов я видел своими глазами. Не думаю, правда, что они имеют какое-то отношение к ВИЧ-инфицированным гражданам. Просто хулиганство. Рассказывают также об иголках в сидениях кресел в кино и такси. Тоже, конечно, бред. А вот версия о зараженных СПИДом ловеласах обоего пола, ведущих беспорядочную половую жизнь и стремящихся таким образом «отомстить» кому-то (женщинам, мужчинам, геям, всему миру), очень может оказаться правдой. В общем, предохраняйтесь и блюдите себя: не повредит.
Между прочим, до появления СПИДа аналогичные истории рассказывали про сифилис и гепатит.
Про сифилис ходили весьма пикантные истории. Например: одна проститутка заболела сифилисом и решила отомстить всем мужчинам. Она купила много морковки и пошла торговать на рынок. Но каждую морковку перед тем засунула себе во влагалище. Многие, кто купил у нее морковку, потом заболели.
Но самую прекрасную версию о больных мстителях я слышал в возрасте семи лет от своего соседа-шестилетки. Звучала она так: «А сифилисные, которые из диспансера убегают, идут на чей-нибудь огород и все там обкашливают». Только представьте себе эту картину. Разве не красота?
СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ЗАПАС
«Лишь бы не было войны» — фраза, давно ставшая шуткой. Но в каждой шутке есть доля шутки, как говорится. Как иначе объяснить то, что время от времени по стране начинают циркулировать слухи о необходимости срочно закупить как можно больше соли, спичек, сахара, хозяйственного мыла и других продуктов первой необходимости? И ведь казалось, что этот страх остался в советском прошлом. Ан нет — последний всплеск случился буквально в прошлом году. Гигантских очередей, правда, не образовалось, но разговоров было немало. И даже очень скептически настроенные люди, случалось, признавались друг другу по секрету: «Не удержалась сегодня, зашла в магазин и купила три пакета соли и большой коробок спичек — на всякий случай».
ИНЫЕ
Иммигранты из южных республик — еще один источник страхов, а следовательно — и городских легенд.
«Они за бесценок скупают дохлых кур, которые уже начинают заваниваться, вымачивают их в приправе «жидкий дым», а потом делают из них шаурму. Это все знают».
А по Рунету уже год бродит «рассказ очевидца» о том, как один шаурмист был застукан во время мастурбации в соус для шаурмы. В ответ на праведный гнев рассказчика южанин якобы ответил: «А что? Мы все так делаем».
РАЗОБРАЛИ НА ОРГАНЫ
Врачи-убийцы отлавливают ночами бомжей, угощают водкой со снотворным, а через какое-то время несчастный бродяга приходит в себя с шумом в голове и дикой болью в боку. Пока он был в отключке, у него вырезали почку и продали ее в банк органов.
Еще ужаснее звучит вариант этой легенды о потерявшемся в гипермаркете ребенке, который возвращается домой через несколько дней — разумеется, без одной почки. Эта история — выражение сразу двух страхов: перед современной медициной и перед пугающими пространствами гигантских торговых центров.
ЧУЖАЯ КРОВЬ
Один мальчик сильно заболел, и ему понадобилось переливание крови. Естественно, донорами вызвались быть родители. В больнице у них взяли анализ и выяснили, что группа крови мальчика не совпадает ни с группой крови отца, ни с группой крови матери. «Как такое может быть?» — удивились все причастные. «Известно как, — подала голос пожилая техничка, — младенца еще в роддоме перепутали. Растите вы чужое дитя, а ваше теперь неизвестно где. Да и живо ли…»
ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ
В каждом уважающем себя городе непременно есть заброшенные катакомбы, тайные подземные ходы, залы и правительственные бомбоубежища. В них непременно бывал один знакомый сослуживца брата дедушки соседа. Да и вообще — все знают. В России на такие легенды особенно богаты Москва и Санкт-Петербург. Оно и понятно: метро, много старинных зданий, Кремль, Петропавловка…
Метро и само по себе место легендарное. Кто не слышал о тайных линиях, соединяющих Кремль с правительственными дачами? А уж гигантских крыс, иногда выбегающих на станции, многие и сами видели. Да-да. Один мой знакомый лично знаком с коллегой девушки, маму которой одна из этих крыс (размером с собаку!) обнюхивала в час ночи на опустевшей станции Рижская. Вы думаете, почему сотрудники метрополитена и милиционеры, работающие в метро, прикармливают огромных собак, днем тихо дремлющих у турникетов? Ночью эти собаки — их единственная защита от крыс-мутантов.
Но крысы — это еще не самое страшное. Вот в подземку Нью-Йорка, бывает, из городской сливной канализации заползают огромные нильские крокодилы. Ну, эту историю тоже «все знают»: один малограмотный любитель природы купил как-то выводок ящерок, а те сбежали через сливное отверстие ванны и вымахали в гигантских африканских монстров. Да еще и мутировали, само собой…
…И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ
В Днепре обнаружены амазонские пираньи. Один аквариумист выпустил надоевших хищниц в реку. Кровожадные рыбы съели всю местную рыбу, а одного мальчика обглодали до костей.
Узбекский селекционер скрестил крысу с ондатрой. Получился крупный и очень умный зверь, который умеет лазить по деревьям и уничтожает урожай яблок.
Сбежавшая из зоопарка обезьяна приспособилась к русской зиме и ворует у школьников на автобусной остановке пакеты с завтраками.
Где тут реальные события, а где очередные городские легенды? Без стакана правды не найдешь. А со стаканом уже и искать не хочется… Гораздо интереснее прочитать об очередной рыси, атаковавшей жителей Лондона в городском сквере. Это при том, что хищников семейства кошачьих в Англии отродясь не водилось. Но люди ведь просто так врать не станут?
Или вот еще: в одной московской семье родители решили подарить сыну декоративную крысу. Пошли на «Птичку», а им там узбек вместо декоративной продал дикую — из канализации. Она мальчика покусала и убежала. А мальчик потом покрылся пятнами и скоро умер. Его родителей потом увезли в неизвестном направлении, а всю квартиру обработали какой-то химией — до сих пор воняет. Раньше еще дверь была опечатана, но печать мальчишки сорвали. Соседи говорят — это чума. (Нет, это натурально «чума»: тут вам и страшная болезнь, и чужак, и крыса, и подмена, и даже власть в лице таинственной санитарной службы…)
Ну а про афганскую крысу-убийцу, которую талибы-террористы продают ничего не подозревающим россиянам под видом экзотической собачки уже даже как-то и рассказывать неудобно. Наверняка у каждого есть знакомый знакомых знакомых, лично от этого прекрасного животного пострадавший.
ПИТЬ — ВРЕДНО
С алкоголем всегда проблемы: то его нет, то есть, но паленый, то правительство учудило что-то с акцизными марками. Да и вообще, питие — дело тревожное: печень портится, мозги жиром заплывают. Как тут не рождаться легендам?
Например, кто не знает, что последняя цифра в загадочном номере на оборотной стороне этикетки водки завода «Кристалл» означает, в какой партии водка шла через угольный фильтр? И, конечно, надо брать ту бутылку, чей номер заканчивается на единичку, потому что та, где девятка, — чистая сивуха.
А в правление печально памятного топорной антиалкогольной компанией Михаила Сергеевича Горбачева, например, находились люди, которые слышали от знающих товарищей, что в водку по распоряжению ЦК добавляют препараты, вызывающие депрессию. Чтобы алкогольно зависимые граждане, во-первых, напившись, не буянили, а во-вторых, не желали бы пойти за второй. Но привычка оказалась сильнее адской фармакологии. За второй наши люди все равно ходили. А в результате вся страна ушла в мрачный депрессняк и развалилась. И это уже не легенда.
Интересно, занимается ли кто-нибудь в нынешних властных кабинетах анализом свежих городских легенд? Учитывая опыт, следовало бы: нет дыма без огня, а тревоги не возникают на пустом месте.

Опубликовано: “Реакция”, 15-25 января 2007 года

Не смешно

В последнее время распространилась точка зрения, что сатира – это когда смешно, когда Задорнов и тупые американцы. Или когда не американцы, а мы сами тупые, но все равно так смешно и так радостно, что хочется стать еще тупее, лишь бы еще радостнее и смешнее было.

Нет, товарищи, это не сатира – это песнь птицы Феникс. Сладкая сонная песнь, волшебный мед, заставляющий забыть о сплошной ране, именуемой Россия. А сатира – это когда наоборот – содрать все пластыри, не дать вовремя выпить водки и принять тетралгин – и пусть болит, пусть болит сильно, потому что нельзя забывать о боли: боль – сигнал о структурных нарушениях в системе жизнеобеспечения, и, если, потешаясь над славными тупыми американцами, забыть о собственных ранах, недолго и дуба дать.

Господа, которые называют себя русскими патриотами, не любят настоящих сатириков, тех, которые сдирают пластыри и перехватывают руку, несущую ко рту стакан с медом забвения, тех, которые фотографируют синие язвы на спине и черные пальцы на ногах больного и показывают ему снимки. Мол, не надо убеждать себя, что это похмелье, вали к доктору, а то так и подохнешь, пялясь на лыбящиеся телеголовы. Не любят сатириков и вообще реалистов господа патриоты за то, что те, мол, высмеивают и очерняют русский народ. Упор делается на слове “русский”: “Вам дураки, сволочи и алкоголики не нравятся, а ведь это русские дураки, русские сволочи и русские алкоголики!” И на основании этого патриоты реалистов немедленно обзывают русофобами и обиженно отворачиваются. Салтыкова-Щедрина вот примерно в этом же обвинять любят посмертно. Дескать, взял все русское общество, да от царя до последнего обывателя грязью и полил со всем ему, обществу, присным: с обычаями, с государством, привычками и вожделеньями. Полноте! Так и вспоминается поговорка про зеркало и рожу. Больно осознавать, что так все и есть? Приятнее указывать, что у европейцев и американцев неправильно? Да какое, черт возьми, дело русскому писателю до европейских неустройств, когда он русский, живет в России и среди русских? И почему вы думаете о каждом, кто указывает на недостатки и неурядицы, что он именно смеется над ними (над вами)? Вот слова самого Щедрина по поводу “Истории одного города”: “Изображая жизнь, находящуюся под игом безумия, я рассчитывал на возбуждение в читателе горького чувства, а отнюдь не веселонравия”.

Но и тут господа лжепатриоты находят, в чем обвинить великого человека, а заодно и всех, кто поступает подобным образом. Ах, говорят они, гад, всю русскую историю, мол, представил так, чтобы она у русских людей только горькие чувства вызывала. Написал лживо, что и гордиться людям русским нечем – мол, не великая у них история, а срам один да глупость сплошная. Тут, конечно, необходимо напомнить прописную истину о том, что реализм – это изображение типичных характеров в типических же обстоятельствах. Щедринские характеры именно таковы, а история (напомним – весьма условная) – только оправа для лучшего их сияния. Грубо говоря, речь вовсе не шла о русской истории. “Не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, – пишет и сам Щедрин, – сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною”.

Направил, кстати, Щедрин метко – до сих пор попадает. Может быть, именно поэтому так не любят его декларативные патриоты? Они же, как правило, консерваторы, двигаться не желают, хотят стоять, где и тысячу лет стояли, а не выходит: место пристреляно, то по ребрам попадает, то по органчику. То есть надо или куда-то идти, или постараться неприятный раздражитель убрать. Но тогда, конечно, Салтыковым дело не ограничится: обличение русских пороков – чуть не основная задача вообще почти всей русской литературы. Придется чохом убрать всю русскую классику. Остаться в обществе любимых русских дураков. Дурак нам, глуповцам, родней и приятней, а если дюже сильно дурить станет, пришлют команду и все уладится.

Похороны парфюмера в круге

Почему романы “Похороны кузнечика” Николая Кононова, “Парфюмер” Патрика Зюскинда и “Четвёртый круг” Зорана Живковича – говно?

Потому что это пошло и примитивно – оседлать один броский концепт и ехать на нём по прямой от первой страницы до последней.

Хоть сколько-нибудь пристойно владея языком, можно легко схватиться, как, например, Федерико Андахази, за клитор и пиздеть про этот клитор двести пятьдесят страниц. И тупому читателю будет интересно. Почему? Потому что про клитор и красивыми словами. Клитор – это интересно, а красивые слова – приятно. Но то тупому читателю. А нормальному? Так, про клитор понятно, а дальше что? Опять про клитор? А? И тут тоже? И до сих пор? Э, чувак, я понимаю, тебе нужно бабло, но ведь за бабло надо работать!

Таким же образом Кононов топчется на смерти бабушки, Зюскинд – на обонянии, Живкович – вот уж ваще позорище – на круге.

И если впечатлительного и не очень умного человека и впрямь может сильно торкнуть чья-то смерть, т.е. он хоть и топчется на одном пятачке тупо, но делает это, по крайней мере, искренне, то топтать нюх и уж тем паче круг… за это надо отбирать все пишущие предметы, включая компьютер и зубную пасту.

Потому что, извините, ну – круг? И хуле?

Умерла так умерла. И плюхаться в соплях, мокроте и собственной брезгливости десяток страниц подряд, сто раз подряд рассказывать, как мама шла к шкафу за полотенцем… Это, друзья мои, не литература. Это хуйня какая-то. Спасибо.

© 2020 Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Theme by Anders NorenUp ↑

.