Служил мужик, бытовой россиянин, Родине. Службы для государи-надёжи сам-два отослали мужика тово в чисто степь-тундру столб державный держать. Далеко, сколько сподвек видать, тундра-степь ковылится. Кудой глянь - одно едно - овсюг да полова, тудой - то же и там. Ни дорог, ни даже гражданина какого худого замечание довести. Но столб державный уплощённый стоит, одной сторой, красной, к Родине, другой, с бранным словом, к Туретчине, к омереканцем. Взглянет мужик на столб, и на сердце - как государи, сам-два, собственно оросили - радостно. Потому радостно, что столб землю Родины от земли ворога отличает, а на родной земле ляжешь - и ревматизм слаще поёт.
Так служил мужик и сперва спать вовсе не спал. Днём у столба полёвок словит, ночью кровь тёплую их высасывает и так греется, а сподвек всё в темень глядит: не идёт ли ворог, не тянет ли к столбу державному свои нечеловеческие конечности. А чтоб тело само, без ума веления спать не стало, бодрился мужик думой о государях.
Одначе степь-тундра чисто из ночи в день ковылилась, а окромя полёвок никто, сколь видать, попыток не совершал. И успокоился мужик бдить. В одну ночь крови выпил, смолился столбу, потёрся об него чем, да и прикорнул. Спал легко, мягко, и снилось ему, что у Луны, как у бабы, две половинки. И так она в небе ладно сидит, что мужик к заре аж урадовался. Утром проснулся, столб чинно проверил, возблагодарил государей и стал дальше жить и спать, если ночь.
А в одно утро встал мужик, привычно у штанов под столб завязочки распустил, глядь сподвек - а столба и нет. Ни красной стороны нету, ни бранной. Испугался тут мужик, кинулся в овсюге шарить. Полёвки сами в руки йдут, да жирные, как сестрица, жир из глаз каплет, на кисточке хвоста шевелится, а столба нет. Ни с левой руки нету, ни с правой тоже. Повертелся мужик, взад-вперёд походил, поплакал, а тут ночь день вечереет. Захотел он ради спокойствия на родную свою Родину сесть да и так умом чуть не тронулся: полова-то везде одинакая, и тудой с овсюгом шуршит, и посюда, и нету у Родины никаких примет. Сообразил мужик, что потерял не просто державную деревяшку - Родину утратил, слил её в Туретчину, растворил в ковыле. Заломил у мужика от того знания весь ревматизм. Завыл мужик выхухолью несчастной, ударился оземь - и не стало его. |
|
|
Если коротко, это мужской фильм о гибели мужской цивилизации. Мужчина, выбирающий в себе обезьяну, пусть маленькую, милую и безобидную, обречён. Но кажущаяся альтернатива этой обезьяне, традиционная цивилизация, которую в фильме символизирует карикатурный "Восковой музей императорского Рима", на деле альтернативой не является. Та же обезьяна, но облачённая в тогу. В конце фильма они горят в одном пламени. Ещё одна ложная альтернатива - выродившееся маразматическое рыцарство-жантиломство с его собственничеством, любвеобильностью и жалким культом прекрасной дамы - ещё раньше тихо вешается в своём убогом садике, завещая последний, конечно же, обезьяне, как символу своей подлинной природы. Ну и для совсем уж слепых почти весь фильм посреди экрана лежит гигантский труп Кинг-Конга.
При этом, несмотря на вышеперечисленное, картина, конечно, не феминистская. Феминистская "театральная труппа"-кружок здесь не менее, если не более карикатурна, нежели музей фигур римских императоров. Эти тёлки играют в феминисток, потому что так велит эпоха, эпистема. Однако они невероятно неуклюжи в игре, не знают, кого и как играть, они знают только две роли: мужчины и женщины. За пределами своего кружка они становятся тёлочками-тёлочками, ищущими сильного плеча и объедающимися всякой хренью во время беременности. Играя же "феминисток", желающих похоронить умирающую цивилизацию мужчин, они полностью перенимают черты, присущие, согласно мифу, преимущественно мужчинам. В том числе - склонность к насилию (вообще и сексуальному в частности). И так они - оп! - продлевают жизнь мужской цивилизации. Просто потому, что никакой другой цивилизации - не существует.
Правда, в последний момент нам показывают, что одна из тёлкофеминисток родила (от самца-полуобезьяны, конечно) чистую голенькую девочку, которая стоит на берегу моря и, вероятно, со временем должа вырасти в некую принципиально новую цивилизацию. О, нежные заблуждения семидесятых! Тема сисек раскрыта. А также Мастрояни и Депардье. |
|
