Гиперканцелярия Дениса Яцутко

Одна женщина не любила праздники. Во-первых, в праздники надо думать, что бы такое нарядное на себя надеть. А ей не нравились ни одежда, которую удавалось покупать на рынке и в магазинах, ни собственная фигура. Во-вторых, люди в праздники пьют и становятся ещё большими дураками и сволочами, чем в обычные дни. В-третьих, люди в праздники всегда смеются и веселятся, а она этого не любила, потому что шуток их глупых не понимала, а чему веселиться, не видела – уроды одни кругом и погода плохая. Ещё в праздники надо было гостей принимать или самой идти в гости. Это значило – либо убирать в квартире и готовить прекрасный торт, который никто из этих свиней не оценит, либо тащиться к чёрту на кулички, есть из вежливости приготовленное бездарными идиотами говно, а потом ещё тратиться на такси, чтобы вернуться домой, и полночи сравнивать свои обои с обоями тех гадов, у которых была, и сгорать от гнева и зависти. Но хуже всего в праздник были подарки. Дарить что-то всем этим ненавистным скотам ей было омерзительно, но приходилось. Самой же ей всегда дарили что-то такое, что немедленно тянуло расколотить об наглую рожу дарившего. Из-за всего этого перед праздниками женщине хотелось всех уничтожить. И однажды она всех уничтожила. Ну, всех, до кого дотянулась. Странно, но ад вокруг неё после этого стал ещё жутче и отвратительнее. И, да, праздники никуда не исчезли.

Придумал бытовой россиянин бизнес. Почал покупать за морем да продавать согражданам весёлые розовые квадратики с кружочками – для наклеивания на магнитики для холодильника. Сограждане брали розовые те штуки и радовались, а новый бизнесмен богател и привыкал жить с лучшими кусками говядины и специальными приспособлениями для лучшей жизни. Потом, вдобавок к этим приспособлениям, купил себе бизнесмен менеджера. Сам же стал дома жить и говядиной пользоваться с утра до вечера. Вот так-то. Деньги-то в банк идут – из банка к нему. После ещё специального человека чтобы покупки покупать взял. Так и жил хорошо. А потом что-то сломалось в мире. Бизнесмен верно не мог сказать, что, да только граждане розовые штуковины для магнитных игрушек на холодильник брать перестали. Сперва думал бизнесмен, что из-за маркетинга. Купил маркетинг лучше, нажористее, блестящий. А граждане не берут. Тогда бизнесмен выбросил старого менеджера и купил нового. Тот сразу ж придумал квадратики, прежде чем продавать, в близкий народу по сущности красного цвета колер окрашивать. Ввёл бизнесмена в расход на краску, а наклейки к магнитикам продавать снова начать не смог. Тут у бизнесмена лучшие куски кончились, а начались худшие. Опечалился, но всё съел да пошёл приспособлениями для лучшей жизни тело утешить. На другой день опять банк денег не дал. Вздохнул бизнесмен и продал специального покупательного человека, покупать же на этот день всё сам пошёл. Наклейки, подумав, решил не красить, а продавать как украшения для очков-жалюзи. Благо их и туда приклеить было возможно, а очки те зело забавнее холодильника. Однако же не свезло. Окручинился бизнесмен, задумался, что не так делает. Решил распродать людям кое-что из приспособлений для лучшей жизни да купить на вырученное чудотворный консалтинг. Позвонил мобилою в место, где можно старые вещи продать тем, кто их за меньшую цену себе берёт, а из мобилы страшное бизнесмену сказали. Сказали, что вещи для лучшей жизни никто год уже и три дня даже за цены малые не покупал. Испугался тут бизнесмен: “Выходит, людишки не хотят больше жить хорошо! Что же делать?!” От ужаса стал он пытаться упомнить, чем сам жил ранее, до придумывания бизнеса. Вспоминал-вспоминал, вспоминал-вспоминал – да так и не вспомнил. Стал думать, как жить без говядины и приспособлений. И не придумал. А вот какова его дальняя жизнь была – неведомо никому. Почему так? Да потому что не стало никому до него и жизни его ни интереса, ни дела.

Когда все умерли, Великий Бхуцту, Создатель, вылез из пенька, потянулся и сказал: “Ну наконец! А то уже утомили”. И решил, что теперь будет создавать только пасочки и совочки.

Жили в одном большом месте вонючие сильно два мужика. Воняли они почему? Редко мылись, редко покупали одежду, ходили в одной и редко ж её стирали. При этом курили дурной табак, пили пиво российское, нечистую водку, ели мелкий чеснок с утра, не чистили зубы и ковырялись в разных машинах, отчего на руках и одежде несли следы технических жидкостей. Когда они шли в автобус, иные из пассажиров скоро бежали от них в дальний конец салона. А если автобус бывал набит, выходили, хоть и вовсе же не доехали ещё в надобное. В очередях в магазине всегда мстилось, что возле тех мужиков очередь прерывается: очередные от них отходили вперёд, назад, в стороны, даже и уходили, ничего не купив ни себе, ни котам, ни детям. Когда кто-то, кому нельзя почему-то сбежать от вони, набирался решимости и говорил мужикам, что воняют, тем видилось, что их хотят зря обидеть и вообще имеют в виду другое – например, что они из народа людишки и не могут стоять да сидеть возле интеллигента сраного, который, гад, о себе мнит, хотя сам с девяностых прокладками на рынке мелко торгует и на машину ещё не наторговал. Обидно мужикам было, потому они всегда бытовали внутри своей вони и другого воздуха ни ноздрёй, ни горлом не ведали. Смрадище для них был единым воздухом, не обоняли они никакой травмы своим рецепторам. Впрочем, и слова такого дурного не знали: незачем.

И вот можно бы думу вести, что больше кого этих двух вонючих людей должен остороняться неполный пол. Потому женщины, ясно, сущности обнеженные и обонятельные. Это вам всякий болван затвердит, кто у людей с детства рос и ушами слышал. А однако, представьте же, и не так. Оба вонючих были женаты на жёнах и жили с жёнами теми миром, без беспричинного мордобития – разве изредка, по особому делу, когда без иначе. И вот жёны их, тётки же, одежды себе покупали ворохи и ещё, мылись водой с мылом по воскресеньям или субботам, в иную неделю и чаще, а главное же – табачных отходов и водочного суррогата не потребляли, обходясь коньячной подделкой с рябиновым заменителем на великие советские и церковные праздники. Вони же мужиковой, от коей иные в окна желали прыгать, ни одна из тех жён не чуяла. Только разве чесночный дух от лобзанья, но там ситуация больно глубокая и обязанность же, не до запахов.

В чём же, спросите, тайна полезной такой для совместного быта людей носоглоточной неощутимости? В силе супружеского отношения? Может и в ней тоже. Но всё же больше она – в силе сладких духов по четырнадцать деревянных монет ведро, которыми эти добрые женщины обливали своё красное тело утром, в обеденный перерыв и вечером. От тех поливаний всегда жили же в благоухании и вони и других запахов чьих не слышали.

Так и вы, дети: хочется не чуять смрада от ближнего – озаботьтесь о собственном сладком благоухании. А что от вас также станут из автобусов и магазинов выпрыгивать – оно лучше же: и благоухание, и простор.